ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

 

Светлана Мосова

Рассказы

«ЕСЛИ Б НЕ БЫЛО ТЕБЯ…»

Посвящается Е. П.

— Мы все как-то склонны переоценивать роль искусства, — с досадой сказал однажды (во дни сомнений, во дни тягостных раздумий) один знаменитый режиссер. — «Искусство влияет на людей…» Да ни на кого оно не влияет — что мы там о себе возомнили!..

Ну не скажите, маэстро. Еще как влияет. Фатально влияет. Ну просто ужасно влияет!..

 

Природа состоит из кривых линий, из несовершенств — из толстых щиколоток, коротких ног, больших носов (в массе). Нет, попадаются, конечно, и тонкие носы, но не в массе, не в одном месте, тут единство времени и места не срабатывает, природа не собирает в одну кучу все достоинства разом — это под силу лишь плохому режиссеру, согнавшему на съемочную площадку длинноногих большеглазых газелей и заставившему впоследствии Юру грезить в кинозале о таком вот райском месте, где он, Юра (состоящий, кстати, из кривых и не совсем совершенных линий), будет стоять в центре, а на него с восхищением будут смотреть немыслимые красавицы, водопадом летящие по ступеням…

Юра объездил много стран (тот фильм был иностранный), но такого райского места так и не нашел. Хотя честно искал, потратив на это жизнь. Но везде были толстые, худые, кривые (все живое — кривое, Юра!) — большое разнообразие в природе наблюдал Юра, не уставая удивляться и печалиться этому разнообразию. Нет, попадались, конечно, отдельные особи, но — не водопадом, подчеркиваем, не косяком, и летели они не к Юре.

Собственно, это рассказ о пагубном воздействии искусства на людей. Рассказ короткий, как наша жизнь, и бесконечный, как жизнь искусства (зри классику).

 

В юности Вера была без памяти влюблена в Гойко Митича. Вариант глухой, конечно, потому что этому главному индейцу стран Варшавского договора, этому ходячему идеалу мужской красоты, этому кумиру миллионов — только Веры и не хватало.

А оказалось, что не хватало.

Но по порядку.

Значит, Вера была влюблена. Страстно. Безумно. Серьезная девушка, прекрасный специалист, и вот такая напасть.

О любви Веры знали все. Настолько все, что однажды об этом узнал и сам Гойко Митич.

Кинозвезда как раз совершала кругосветное путешествие на корабле, на котором волею судеб оказался и сослуживец Веры, такое вот киношное стечение обстоятельств.

Значит, плыл себе сослуживец, и вдруг глядь — Чингачгук, Большой Змей, на палубе стоит! Собственной персоной. Случай упускать нельзя, решил коллега Веры, другого может и не быть.

Ну подошел, разговорились (на неважном английском). И коллега через пень-колоду поведал главному индейцу всех времен и народов историю Вериной любви…

Рассказ произвел на звезду сильнейшее впечатление: какая-то девушка, из далекого Ленинграда, красавица (коллега Веры настаивал!) — и безнадежно в него влюблена!

В общем, Чингачгук так проникся услышанным, что написал Вере письмо и даже пригласил ее к себе в гости. И расторопный сослуживец сыграл роль почтового голубя, принеся это письмо Вере в клюве. 

Но было поздно.

То есть пока сослуживец улаживал ее личные дела, причем так успешно, Вера…

Вера уже любила другого — Джо Дассена. (А вот не надо смеяться!)

То есть вот эту мужественность, это благородство воина, этот честный волевой взгляд и эти серьезные мышцы (которые, по правде говоря, нравятся больше самим мужчинам, нежели женщинам!) — всю эту роскошь затмила собой французская субтильность, рефлексия, кучерявая голова и изящный французский торс. Короче, мужчина в белом. Ну и голос, конечно. О, этот голос. «Если б не было тебя…» А эта улыбка!..

И Вера влюбилась.

Хоть посылай опять этого почтового голубя (сослуживца, в смысле) в новое кругосветное путешествие в поисках счастья девы!..

Но надо сказать, что никто не одобрил такого поворота в сюжете, такого легкомыслия в чувствах — вот оно, счастье, Вера, вот она, встреча, ты что?!. Вера?! Сам Гойко Митич жаждет с ней встречи, а Вера?..

Нет, отныне и навсегда только Джо Дассен.

 

Но и с Джо Дассеном у Веры тоже не сложилось.

— Не успела, не успела!.. — печально повторяла Вера, как будто бы успей она, изловчись, смоги — перелезть через тот проклятый железный занавеси он остался бы жив!

А, в общем, кто его знает?

 

Все эти дивные истории о Вериной любви Марина рассказывает посреди толкотни и шума в метро, сидя на скамейке где-то в переходе между развилкой поездов на «Сенную» и «Василеостровскую».

О Марине. На ее новом берете два игривых помпона (почему-то кажется, что в таком берете Марина мечтала пойти в первый класс), в руках две кошелки со снедью и редакционными рукописями, которые не горят, — в общем, две тети после работы присели на скамью и их затянуло в воронку воспоминаний.

— А ты знаешь, что предки Джо Дассена были из Одессы?!

— И не у него одного. А предки Робера Оссейна, Дугласа!..

— Разве они тоже из Одессы?..

— Какая разница.

Замолкаем, вдруг свалившись в бездну с обрыва мысли: боже мой, это же наши одесские мальчики! И какие мальчики!.. Наши девочки могли их встретить на одесском пляже, куда мотались на каникулах в юности, на каком-нибудь «Лонжероне», где у моря, у синего моря…

В общем, две уже сильно повзрослевшие девушки сидят в метро и вспоминают время, когда их мальчики косили под героев Ремарка и Хема, а девочки — под героинь: странные, непонятные, сложные… Сложные мужчины, сложные женщины. Контуженные искусством. И сколько муки было выпито зря!..

С тех пор отвращение и к тем и к другим.

— Нет, ну как это можно. Ну кто ж не любил Джо Дассена!.. Кто ж не грезил, слушая его «Если б не было тебя…», что он поет именно о ней!.. Но всю жизнь любить мечту, эфир, воздух? Еще пошлее — артиста. Надуманная жизнь.

— Ну не скажи, — говорит Марина. — Да я сама, если хочешь знать, вышла замуж за Цибульского.

— За какого Цибульского?

— Володька в юности был вылитый Збигнев Цибульский: такой же фейс, очки, прическа «ежик» и эти ботинки на микропоре, помнишь? Каждый раз из всех командировок я везла ему эти чертовы американские боты!

И тут, видимо, наступил момент истины.

— Честно говоря, если вдуматься, то и я вышла замуж за мистера Дарси… Мистера Дарси, гордого и предубежденного. А до этого страстно любила графа Альберта Рудольштадта.

Ну вот видишь. А ты говоришь...

 

Ну так о Вере.

Марина встретила ее много лет спустя, шагая по улице со своим пятилетним внуком Митей, — и, увидев Митю, Вера остолбенела. Остолбенела, пришла в себя (или не пришла!) и закричала:

— Это же Джо Дассен!

Митя улыбнулся тете.

И эта улыбка доконала Веру.

— Это его душа!..

И Вера сказала Мите:

— Ты — Джо. Тебя зовут Джо. — И тут же последовал контрольный вопрос:

— Как тебя зовут?

— Джо, — ответил Вере восприимчивый мальчик.

И был эпизод на даче. Митя мирно возился в песочнице, когда откуда-то из соседнего окна, с пластинки или из радиоприемника, вдруг поплыл, обволакивая душу нежным туманом, этот голос: «Если б не было тебя...»

Митя поднял голову, прислушался и спросил Марину:

— Это я пою?

 

«Следующая станция…»

— Ну, пора! — спохватывается Марина. — А то пан Цибульский и мистер Дарси зададут нам трепку за неготовый ужин.

И мы разбегаемся по домам, Марина — на Сенную, я — на Васильев­ский, унося с собой историю Веры и эту мысль: а вот если представить, что они встретились?..

Кто?!

Ну Юра и Вера, эти два мечтателя, два очарованных странника… То кто его знает?..

Но они не встретились. Тут единство времени и места не срабатывает, тут надо звать на помощь того плохого режиссера…

 

А Вера замуж так и не вышла. По простой причине — «Если б не было тебя…» Но он ведь был!

А вы говорите, искусство не влияет!..

Гойко, кстати, тоже остался одинок.

Следы же Юры затерялись где-то в чужих странах, и не известно, ведут ли эти следы к счастью и стоит ли нам идти по этим следам.

А впечатлительный мальчик Митя вырос. Иногда, в праздники, он звонит Вере и говорит:

  Здравствуйте, Вера, это Джо.

 

 

Генеральские свадьбы

Советские мужчины были лучше. У них было очень много свободного времени в их бесчисленных НИИ и конструкторских бюро, а свободное время располагало к мечтательности, стихам и всяким крамольным мыслям, которые так нравились девушкам.

Советские девушки были лучше: им нравились эти советские мужчины.

Советские редакции газет, радио и телевидения были лучше!.. О, эти бесконечные чаепития, сплетни, ор и слезы, смех и шум, толкотня и все такое прочее, веселое и прелестное, что потом растворилось в могильной тишине редакций новых времен, где люди рядами, как зомби, молча смотрят в компьютер, оставляя болезненное недоумение — это как же в редакции может стоять тишина?!

В редакции не может быть тишины.

Советские журналисты были лучше. Они наполняли эфир хорошо поставленными голосами и исключительно хорошими новостями — скучными, конечно (и тайная ересь лишь только в скуке!), но зато за кадром было очень весело. Весело, молодо, шумно…

А дальше — тишина…

 

Рассказывают: в чрезвычайно сильном подпитии и сверкании генераль­ского мундира корреспондент республиканского комитета по телерадиовещанию Володя Драган ворвался в зал заседаний, где как раз заседал наблюдательный совет, и приказал всем встать, когда генерал к ним обращается!..

Все не сразу признали в грозном генерале Вовчика и в связи с этим, быть может, даже испугались, не знаю. А может быть, даже и встали (и этого впоследствии не простили!). А может, наоборот, от страха прилипли к стульям (а выглядело, как будто не испугались!). Так или иначе, но то, что все обалдели, это абсолютно точно.

А генералу было что сообщить высокому собранию. И он сообщил. А именно: что собравшиеся здесь — все без исключения, во главе с председателем! — ни хрена не смыслят ни в радио, ни в телевидении, ни вообще!..

Между прочим, сказал правду.

Ее многие желали сказать. Но не всем хватило духу. А Драгану хватило — духу у него этого всегда было немерено.

В общем, сказал правду, но кто любит правду?

Разумеется, его уволили.

Причем с треском, на образцово-показательном собрании работников радио и телевидения, на котором генерал, кстати, не присутствовал — закусывал где-то.

А закусив, явился к председателю.

Но это уже ближе к концу истории, а начать ее надо с того, что в генералы журналиста Драгана произвело казачье войско, в девяностые годы это было легко — было бы желание, горилка да казачий дух. А у Драгана всего этого было с лихвой.

 

Нет, пожалуй, рассказ надо начать еще раньше…

Быть может, со свадьбы Нины и Бука.

Брак был фиктивный.

Зато свадьба вышла настоящей!

Шампанское начали пить, как положено у добрых людей, еще в загсе, продолжили в такси и на улице, и все это провоцировало на безудержный смех, блестящее остроумие и всякие подвиги — кто не испытал этой агонии молодости, кто не испил из этой чаши любви!..

Драган, кстати сказать, пил из нее всю жизнь. Так и не сумев превозмочь ее сладкие чары…

 

И вот если сопоставлять факты и время, то как-то так выходит, что именно после того свадебного кутежа у Нины и Бука, после той, по сути, ненастоящей свадьбы, Драган сладко тронулся умом в сторону утех, то есть полюбил свадьбы. И чужие и собственные.

Женился часто, легко, невесты были все в его вкусе — пышнотелые, веселые, румяные, можно сказать, все на одно лицо — ну никакой разницы! Значит, дело было в самой свадьбе, надо думать, в самом веселье, гульбе. И гульба шла всегда по всем правилам, то есть море гостей, тосты и все такое прочее.

Но была в женихе всегда какая-то печаль, какая-то неудовлетворенность, что ли, — то ли самой организацией свадеб, то ли еще чем — ну вот не то что-то, а что именно — бог его знает. Иначе как же объяснить, что время спустя поступали новые приглашения — и гуляли новые свадьбы, и опять невеста как сестра-близнец предыдущей!..

 

А вот у Бука и Нины больше свадеб не было. И никто не сказал им, что та была их единственная свадьба и больше не будет. «Ну давайте, дети, еще раз!» — нет, такого им не сказали.

 

И потом пришли девяностые. И все дружно сошли с ума.

Грянула свобода, и умные люди быстренько стали ставить высокие заборы, крепкие ворота и кодовые замки, в общем, стали крепче запирать двери. А Драган что сделал? А Драган рванул в Запорожье: зов предков не пустые слова. Там и стал генералом. А что? Высокий, статный, резкий, правду-матку так и рубит с плеча — генерал, да и только.

— И быть тебе генералом! — порешил атаман.

Сказано — сделано.

И на Драгана — человека, казалось бы, с чувством юмора! — тем не менее это произвело неотразимое впечатление, он вдруг понял, что, собственно, все к этому и шло. Генерал Драган. Звучит.

Заказал форму. Тоже легко. Форма шла ему очень. И в чине генерала Вовчик вернулся назад.

И пошли уже генеральские свадьбы.

 

…А Нина умерла.

Вместе со своим временем. Время кончилось, и Нина кончилась, не сумев вписаться в его разворот.

Жизнь любого человека — это, в сущности, древнегреческая трагедия, потому что кончается смертью.

Нина умерла, но от нас не ушла. Мы часто говорим о ней с Буком, как никогда не говорили при ее жизни. Тихая Нина удивилась бы такому вниманию с нашей стороны.

Иногда я думаю: а почему Нина приходит во сне именно ко мне и к Буку?

Ответ, наверное, один: а к кому хочет, к тому и приходит.

 

Жизнь человека делится на три периода.

В детстве мы ходим на дни рождения, в юности — на свадьбы, в зрелости — на похороны.

Третий период неожиданно вклинился во второй — то есть еще лето, а листья стали уже опадать, ранняя осень.

Первыми приняли смерть на себя наши мальчики-операторы. Причем почти все пали в бою на одном участке фронта — по дороге от кафешантана к студии и обратно.

Но, надо сказать честно, они туда бегали всегда, называя эту стекляшку кафешайтаном (что более отвечало злым чарам данного заведения), а вот в девяностые годы они оттуда не выходили.

Хоронили одного за другим, ну буквально через запятую… Красивых, молодых, слабых, любимых.

Потом подтянулись и другие профессии.

 

А теперь, к концу сказа — о генерале Драгане.

Значит, закусив, он, уже уволенный, вновь явился к председателю, и явление Драгана выглядело так: устрашающий генеральский мундир, ремень с кобурой, дверь сапогом!

Что там было — не известно, но слухи ходили, что казачий генерал пригрозил председателю пистолетом, мол, при желании я могу тебя пристрелить (а желание было!), — и потянулся рукой  к кобуре. 

А поскольку до этого он где-то в компании выпивал и закусывал, то наверняка у него в кобуре был кислый огурец, говорил народ, но в руках Драгана этот кислый огурец мог бы запросто выстрелить и поразить председателя.

 

Утешился Драган в следующей свадьбе. Но, увы, ненадолго…

— Он как меня встречал, сразу же нашу с Ниной свадьбу вспоминал... — рассказывал всем Бук. — Не бывал, говорит, я на более веселой свадьбе!

И какая-то неизжитая тоска была в постоянстве этой фразы.

И получалось так, что генерал упорно пытался вступить в реку дважды (трижды, четырежды!) — вопреки и несмотря на. В ту игру. В ту свадьбу, где радость была чистой, без примесей идущих за ней будней — вот такой именно свадьбы ему, быть может, не хватило, и он пожизненно ее ждал.

А может, ему не хватило самой Нины? Белой невесты Нины, вечной невесты Нины, ничьей Нины, хотя нравились ему совсем, ну совсем другие — что Нина? Хрупкий опавший цвет…

А может, ему просто не хватило той беспечности, когда можно было просто так, без дела шататься по улицам и на вопрос встречного: «Ты куда?» — бездумно ответить: «Да так…»

Непозволительная роскошь впоследствии…

 

До последней минуты жизни генерал женился. В буквальном смысле — до последней: умер Драган в день своей свадьбы.

Утром расписался, пришел с молодой женой и друзьями домой, сел за стол, поднял бокал, выпил за любовь и умер. Инфаркт.

Хорошая жизнь. Достойная смерть. Погулял, пожил, правду сказал, до последней минуты любил. Нет-нет, хорошая жизнь.

А пистолет, кстати, у него все же был. Настоящий, с памятной надписью от казачьего атамана.

 

…Каждый год, начиная с марта, в Питер регулярно идут подробные сводки с далеких фронтов весны: город взяли яблони, на подходе черешня и абрикос, город просто покрыт цветением — сообщают мне личные корреспонденты, заставляя мучиться и чаще биться мое сердце… Но вот зачем мне это, спрашивается?

Но проходит год, и я снова жду писем от своих мучителей…

Приходят письма и от Бука, в которых живут, не умирая, Нина, генерал Драган и мальчики, все бегущие к своей смерти в кафешайтан…

Одно из писем начиналось хорошей новостью: Гоголь жив!

«Я думаю, что Драган и его свадьбы — это гоголевский сюжет, выхлоп в современность вольного казачьего духа, который рассеялся по всей близлежащей округе после упразднения  Запорожской Сечи…»

А далее вновь сладкая мука: «У нас уже началось абрикосово-персиковое лето... И пышнотелые ягоды шелковицы из центрального парка зовут тебя в гости... Но ты не слышишь их зов, совсем потерялась в белых ночах...»

И напоследок предостережение: «Персики у молдаван покупай, пожалуйста, с осторожностью. Так как продают они турецкие персики. Даже
в Кишиневе».

ТАМ КТО-ТО БЫЛ

…В один ноябрьский день, ни с того ни с сего, одна женщина зачем-то (а вот зачем?) сопоставила факты двадцатилетней давности — и ужаснулась: там кто-то был!

ТАМ КТО-ТО БЫЛ!

Мысль обожгла душу, ожог распространился по туловищу (побочный эффект), краска пошла по телу (адреналин, гистамин, гиперемия) — и волнами, волнами!..

Она взяла себя в руки. Вдох, выдох. И вновь провела свой следственный эксперимент, а именно: расположила в памяти события в хронологической последовательности, уточнила детали, восстановила диалог (он сказал, она сказала) — и снова ужаснулась: там кто-то был!

То есть шла вот такая череда непрекращающихся ужасов. Яд, выпитый двадцать лет назад, начал действовать.

Значит так, она вошла в комнату (двадцать лет назад!)…

Нет. Сначала она позвонила в дверь (тут важна точность).

Однако… почему она позвонила в дверь, если у нее был ключ? Вот именно. Она засунула ключ… то есть она попыталась засунуть ключ в замок, но он не лез: мешал ключ с другой стороны. Значит, дома кто-то есть: муж или сестра мужа Лиза — да, именно так она подумала и ничего другого.

И позвонила в дверь.

И вот тут — начало кошмара, отсчет.

Один звонок, второй, третий… семьдесят пятый…

Нет, где-то между сорок третьим и сорок четвертым она собралась уйти и даже ушла, но вернулась: ведь дома же кто-то есть!.. Живой или мертвый.

Сорок четвертый, сорок пятый… Достойнее было бы, конечно, уйти. Но…

Но она желала знать правду. Вот тут, не сходя с места, с бесполезным ключом в руках от этой правды.

«Ты хочешь быть правой или счастливой?» — спросила бы Мара, окажись она рядом (но не оказалась).

А женщина хотела быть и правой и счастливой.

И тупо ломилась в запертую дверь.

Семьдесят первый… семьдесят пятый…

Он открыл дверь.

— Что случилось?!. — спросила она и подумала: «Это какая-то не моя история».

— Я спал, — ответил он.

Вот такая правда. Хорошая правда, подходит. Она приняла ее. Но усмехнулась:

— У тебя была летаргия?

Они были месяц в ссоре, она жила у мамы, и вот она приехала мириться — и тут же передумала.

— Мне надо взять кое-что из вещей, — сказала она.

Он шел за ней. Плотно, как бы конвоируя ее. Как бы предупреждая ее неожиданный рывок в сторону. (Это теперь стало ясно, на следственном эксперименте.)

Она тупо искала вещи, нужные и ненужные, что-то говорила, он стоял у двери, и вот тут…

И вот тут послышался скрип…

Скрип двери ванной комнаты и туалета (удобства совмещенные) — как если бы кто-то попытался эту дверь осторожно открыть, но не получилось
(с осторожностью).

— Дома Лиза? — спросила она. (Спросила искренне, хотя тут уже была нестыковка, потому что, если бы дома была Лиза, она бы сразу же открыла дверь.)

Значит:

— Дома Лиза?

Он усмехнулся, ответил:

— Ты, конечно, хочешь сказать, что не Лиза…

И тут самое главное: интонация!.. (Потому что это рассказ, вообще-то, про интонацию.)

Интонация состояла из оттенков, игры оттенков, они сплелись — не разделить. С одной стороны, мужская снисходительность к ее подозрениям и даже готовность им умилиться и одновременно готовность обсудить: а что она имеет в виду? А в случае провала (для честности!) вкрадывался и маленький нюанс: мы оба понимаем, что не Лиза, но лучше бы нам этого не понимать, не так ли? В общем, одни оттенки, что угодно, лишь не простой ответ на простой вопрос: «Дома Лиза?» (Да. Нет. Выбери правильный ответ.) Ответа нет. Есть лишь эта интонация и ее доминанта — печаль! Как если бы ему стало горько!.. Горько и стыдно за низость ее подозрений!..

И она устыдилась. (Что значит, грамотно выбрана интонация!) Устыдилась того, чего не было (подозрений). И этот процесс (стыда) отвлек ее от этого скрипа… причем на двадцать лет (грамотно! грамотно!).

Да, но ведь скрип-то был! (А вот Лизы — нет, Лизы не было.)

Нет, допустим, этот скрип мог ей лишь показаться, но тогда бы он удивился ее вопросу, правда? А он не удивился. Значит, он тоже его слышал!..

Так. Еще раз.

Значит, она прошла в коридор, комнату, вышла на балкон, а он — именно что проконвоировал ее и грамотно занял позицию у двери: не пройдешь! То есть захочешь выскочить, поймать, уличить! — только через его труп! Труп был наготове.

Но она восприняла его неотступность иначе: как желание что-то сказать ей, удержать, услышать…

И она говорила... Но он уже отступил, отошел в сторону, обессиленный, выдохшийся, как резиновый шарик. Дух вышел — вместе с тем скрипом из ванной комнаты и сортира

Значит, там все-таки кто-то был.

Там кто-то был!..

 

Ну и что?! «Там кто-то был, там кто-то был…» Он давно ушел. Двадцать лет назад. Все ушло из ее жизни: и этот дом, и этот конвоир, и даже эта улица — она теперь называется по-другому. И невроз ушел.

А эта интонация звучит. Бессмертная, как пошлость.

И этот скри-и-ип…

 

Тут втемяшивается другая история, сродни этой, причем с интригой в том же месте — в сортире. То есть место драмы — сортир.

Но только с точностью до наоборот.

Потому что Мара тоже пряталась в туалете. Но в своем собственном (а это законно). Скрываясь там от собственного мужа и его любовницы (а это большая разница!).

Но, главное, Мара там и не пряталась: Мара, будучи на девятом месяце беременности, ворвалась в свой дом с единственной целью попасть в туалет. Попала. И мгновенье спустя услышала, как в дом вошел ее муж — и не один… Веселые голоса удалялись по направлению к спальне.

Приключения мужа в спальне не сильно удивили Мару: она давно догадывалась, что муж ее хочет вторую жену, а не второго ребенка. Мара же хотела ребенка. И волновало ее только это. И дурацкое положение, в которое она попала.

 И вот, сидя в туалете, Мара судорожно искала ответ на вечный вопрос: что делать? Смыться или что? А время шло, и получалось как бы так, что Мара подслушивала, следила за своим мужем, а это не устраивало гордую Мару. Выйти и тихонечко улизнуть? Но могут услышать. И несправедливо уличить Мару в слежке. (Нет, другая бы на ее месте давно бы уже ворвалась в спальню и разобралась с ситуацией с помощью сковороды. И Маре тоже сковорода была по плечу, но ей было вредно волноваться.) Что делать? Отсидеться в сортире до конца обеденного перерыва, который муж использовал для плотских утех? А если они захотят в туалет?

Захотели.

— Что ты тут делаешь?! — заорал муж.

— Ну, что делают в туалете? — резонно заметила Мара.

— Ты следила! — муж с блеском использовал нападение как защиту.

Это была неправильная сцена. Тут что-то было не так. Какая-то ошибка в распределении ролей, реплик и интонаций.

— Пропусти, — сказала Мара.

Но муж стоял в проходе. Желая выяснить, уличить, втоптать, доказать Маре ее низость, но у Мары совершенно не было времени (стали отходить воды). Однако муж стоял на своем, загораживая третьего участника сцены (то есть позиция тоже была занята грамотно!), который успешно в это время просачивался в щель входной двери. Мара дала время завершиться этому процессу и вновь сказала:

— Пропусти.

Но муж стоял, не желая сдвинуться с места, с праведным гневом на устах и с видом оскорбленной добродетели.

И вот, желая расчистить проход (то есть именно по этой причине, а не по какой-нибудь другой!), Мара в конце концов воспользовалась сковородой. (Так, стоп, откуда в туалете сковорода? Ну, пусть будет.) Обезвредив супруга (она мать — она и права!), — Мара на всех парах понеслась рожать Тараса.

Она родила Тараса, он подрос и сказал:

— Я лубу тебя!

(«Что ты там делаешь, Тарас?» — «Лубу тебя!» — «А сейчас что ты делаешь?» — «Опять лубу тебя!»)

Нет, Мара правильно сделала, что его родила. И со сковородой тоже все было правильно. И с этой квартирой…

Когда бывший муж, пришибленный сковородой, решил оттяпать у Мары квартиру и быстренько ее загнать, Мара купила краску. Покупатели входили в квартиру и читали на стенах: «Люди! Вы отнимаете этот дом у двух маленьких детей!» И покупателей сдувало.

В общем, Мара родила Тараса, выгнала мужа, отвоевала жизненное пространство, купила армейский полевой бинокль и пошла в театр. На «Человеческую комедию».

Нет, Мара все и всегда делала правильно.

А эта ноябрьская женщина — неправильно. И теперь ей хотелось вернуться назад, где все было неправильно, и поступить правильно.

То есть ворваться в сортир и уличить?!

Нет, конечно.

А что?

Эта интонация!.. Все дело в этой интонации — с оттенком укоризны: «Ты, конечно, хочешь сказать, что это не Лиза…»

Все дело в интонации!..

Интонация! А что это — интонация? Ветер, Эол, выдох, вдох!..

 

Они помирились тогда. До следующей ссоры.

С тех пор прошло двадцать лет, и вдруг возник такой исследовательский интерес — ну вот что это?

Можно, конечно, позвонить в Канаду (ну, просто интересно!) и сказать: «Слушай, так и так, дело прошлое, а помнишь тот скрип?.. — «Какой скрип?!» — «Ну, тогда…» — «Когда?!»

Нет, это будет вторая серия из «Оли и Коли».

 

Оля и Коля смотрели по телику фильм (комедию, кстати) — и Коля сказал:

— Этот фильм, дорогая, мы уже видели.

— Когда?.. — удивилась дорогая. — Я вижу его в первый раз!

— Да нет же, — настаивал Коля. — Мы видели его!

— Да не видела я!

Ну как же не видела! — возмутился Коля. — Мы еще лежали с тобой и смеялись!..

И вот Оле тоже было очень интересно (причем всю жизнь!) — с кем это ее родной муж Коля лежал и смеялся?! Но Оля не стала искать правду. Хотя ей было о-о-очень любопытно. Но умная Оля решила быть счастливой, а не правой.

Тем не менее впечатление о том фильме все же было подпорчено: Оле не показалась эта комедия такой уж смешной.

 

И эта ноябрьская женщина вернулась к своей человеческой комедии — и… рассмеялась. Яд не подействовал: выдохся.

Она завершила свой следственный эксперимент и закрыла дело. За неимением улик. Ветер, Эол — это ведь не подошьешь к делу. Да и тот конвоир вошел в ее жизнь и давно уже вышел, не оставив никаких следов — лишь эту интонацию... Которую, сказать по правде, давным-давно уже сдули другие ветра — сильные и разящие…

Вот и всё.

А тот индивид в сортире — так что ей до него? Он ведь не вошел в ее жизнь.

Он только вошел в ее сортир.

 

ТеТЯ АНЯ

Посвящается И. Х.

Это маленькая история про Ирину историю, повествующую про историю Гали о некой тете Ане, подруге Галиной мамы...

— Подожди, я запуталась!

Еще пятнадцать минут назад в моей жизни не было ни Иры, ни Гали, ни Галиной мамы, ни тем более какой-то тети Ани, но вот вошла Ира — причем сразу, мощно, без предисловий («Слушай, давай на „ты“!»), а вместе с ней — и все остальные: вошли и расположились по-домашнему, причем Галина мама и тетя Аня с чашечками чая в руках, и сразу начинается история, потому что жизнь вообще состоит из историй. И Ира тоже состоит из историй, как малахитовая шкатулочка из драгоценных камней с серебри­стым отливом.

История про Галю плывет легкой лодочкой среди бушующего моря голосов и звуков телестудии, она легко может погибнуть, но Ира опытным капитаном выводит суденышко под названием «Галя» в фарватер, и история продолжается, то есть Ира грамотно ведет свою партию — песню о Гале. Которую в свою очередь тоже перебивает внезапными вопросами:

— Бумага нужна?

— Какая бумага?

— Писчая.

О, бумага нужна.

— На. Прячь. Блокноты нужны?

Нужны.

— А скрепки?

Я люблю скрепки. Бумагу, скрепки, блокноты — у меня слабость к канцелярским товарам. И Ира одаривает меня излишками, то исчезая
в недрах шкафов, то вновь выныривая со скрепками и с бесценной историей про Галю — история маленькая сама по себе, по жизни, но оказывается большой — и тоже по жизни.

— Так, значит, Галя. О, эт-та Галя!.. Галя из очень интеллигентной семьи — настоящей, петербургской. Я обязательно познакомлю тебя с ней — влюбишься. Так вот, у Галиной мамы была знакомая — тетя Аня, и эта тетя Аня иногда заходила в гости к Галиной маме — сидели, пили чай и разговаривали. И звали девочку Галю: «Галя, иди к нам!..» А Галя… Календари нужны? Бери. Бери, бери, у нас много. Так, значит, Галя, посиди с нами. А Гале очень нужно сидеть с ними, когда народ на улице играет в мяч и в прятки!.. И Галя: нет, мол, не могу, уроки надо делать. И шмыг на улицу. И так все время: иди к нам, Галя, а Гали и след простыл!.. Во, «Журнал для мужчин». Бери.

— Нет. Не нужен.

— Бери, — твердо говорит Ира.

— Да зачем он мне?!

— Полистаешь.

Удачно пристроив журнал, Ира с головой ныряет в другой шкаф, бренча браслетами.

— Красиво…

— Хочешь такие же? — решительно говорит Ира.

И я чувствую, что они у меня будут — такие же браслеты. И все будет. Рядом с Ирой. Сверкающая и блестящая, она возвращает мне вкус к жизни. Теперь у меня все будет: браслеты, скрепки и бумага — я напишу на ней мужской рассказ.

Женщины время от времени мечтают писать мужские рассказы, а мужчины — женские, с деталями. Но мужчины не могут — им нечем: нет этого инструмента. Только один мужчина смог написать изумительный женский рассказ — серебряный, из «серебряного века» — там героиню при роковой встрече с соперницей страшно мучает мысль, что в прошлый раз она (героиня) была в той же шляпке и с той же черной лисой на плече. (Это очень тонко.) А потом звучат выстрелы.

— И что Галя? — вежливо напоминаю я, хотя, если честно, ну что мне до этой Гали и чаепитий ее мамы?..

— А Галя — чудо. Умница, театровед — о театре знает все. Ей будет семьдесят, юбилей! Слушай, опять дождь! А знаешь что, давай вместе поедем в Грецию!

— Давай. В Греции нет ноября.

— В смысле?

— Только в календаре.

Ирины глаза синеют — в них уже отражается Эгейское море, соленое, как слезы, — и я даже вижу в них ракушки и мидии…

— Так при чем тут тетя Аня? — я возвращаю Иру в питерский ноябрь.

— Так в этом-то все и дело!.. — вспоминает, вернувшись, Ира. — Тетя Аня, как то яичко, которое оказалось не простое, а золотое, точнее, серебряное!.. Как потом Гале не хватало этих посиделок с тетей Аней!.. Как она сокрушалась о них впоследствии!.. Сколько драгоценных слов она пропу­стила!.. Фамилия-то у тети Ани была — Ахматова!..

…Мы стоим на остановке. Небо поливает Иру, город и меня — счастливую обладательницу скрепок, журнала для мужчин и чудесной истории про Галю, и я уже люблю не известную мне еще вчера Иру и в мыслях еду с ней в Грецию, и тут…

И тут пошла музыка… У хорошего режиссера здесь обязательно должна пойти музыка. (А Ира хороший режиссер.) И она пошла. Пошла, пошла… Откуда? Да кто ж знает... «В городе до-о-ождь…» И слезы тоже пошли — соленые, как море…

— Слушай, а давай вместе поедем к Гале! — вдруг говорит Ира. — Она живет на Крестовском.

— Давай… но…

— Ага, уроки надо делать.

И история Гали уже упирается в мою историю, в мою жизнь, меняя ее течение в сторону Крестовского острова…

И если это не счастье, так что же это — в ноябре, под музыку и дождь, стоять на остановке, держа в руках «Мужской журнал», три пуда скрепок, тетю Аню (в уме) и Иру (в сердце), и мечтать о Греции, в которой никогда не бывает ноября…

Но и тети Ани тоже не бывает… Без ноября.

 

 

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Поскольку все типографии остановились на месяц, мы не имеем возможности вывезти уже готовый тираж № 3 и разослать его подписчикам. То же самое очевидно случится и с апрельским номером, который должен был печататься в эти дни. Пока что оба номера мы полностью вывешиваем на сайте «Звезды» и в ЖЗ. Как только типографии возобновят работу, мы вас оповестим. В любом случае все выпуски журнала за этот год будут подготовлены. Сейчас редакция работает над майским номером.
С надеждой на понимание
Редакция «Звезды»
Презентация новой книги Елены Дунаевской "Входной билет" переносится.
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.
Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru