ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

Александр Леонтьев

Чет и нечет

Памяти Ф. Н. Авруниной и М. М. Панина

Иннокентий Анненский тщетно пытался ответить на вопрос «что такое поэзия?» Более прикладная проблема «сапог и Шекспира» представляется мне не менее сложной: зачем нужно «то, не знаю что»?

Екклесиаст отвечал на предполагаемые вопросы о любой сфере человеческой деятельности вполне элегично: низачем. Подход, конечно, ветхозаветный, однако многие ли — хотя бы из сегодня живущих, включая мою нескромную персону — могут похвастаться евангельским отношением к вещам?

Широко шагать не станем, побережем пока наши метафизические штаны, вернемся к поэзии. В частном порядке нам было сказано, что душа «прах переживет и тленья убежит» в «заветной лире», только. И еще: «...славен буду я, доколь в подлунном мире / Жив будет хоть один пиит». Душа уподобляется некоему сокровенному знанию, передающемуся от одного «посвященного» другому. Нечто похожее спустя полтора века происходит в заключительных строчках стихотворения Борхеса «Сыну» (разумеется, несуществующему): «Сущность вечна / во вреvменном, чья форма скоротечна» (перевод Б. Дубина). Это то, что потом бесчеловечным («сын» — это вам не «стул») образом превратилось у Бродского в «Материя конечна. Но не вещь». Платон был бы доволен. Беда только в том, что всякая душа, всякая жизнь уникальна и неповторима.

Вот они, наши печальные памятники, наши увечные языческие кумиры, гностические междусобойчики. Не думаю, что культура третьего тысячелетия станет более христианской. Тем не менее исключения в этом ряду есть (вернее, были?): это наш городской сумасшедший, наш «Батюшков нежный», он же «смешной».

 

В один из дней полного душевного согласия, зимой 1996, кажется, года мы с Борисом Рыжим направились на Тихвинское кладбище Александро-Невской лавры. На непотраченные на выпивку деньги (пьющие люди оценят) купили морозный букет роз, извлеченных безымянными для нас бабушками из-под запотевшего от пламени церковных свечей полиэтилена. Чет и нечет бордовых бутонов, помнится, заботили нас тогда меньше их стоимости. (Композиционно на горизонте текста должна была бы замаячить надгробная плита Батюшкова, однако жизнь тем и хороша и страшна, что не терпит натяжек такого рода, отдающих дурновкусием.) Нас, разумеется, «влекли», если данное слово тут вообще уместно, могилы Боратынского и Вяземского. Мы возложили сочащиеся венозной кровью цветы на снег, стараясь разделить их на равные охапки, немного потоптались, обменялись с Борисом перегарными облачками пара и отправились совершать очередные непотребства (пьющие люди поймут). Так — пошловато и глуповато — мы выражали свою любовь к мертвым поэтам, чьи каменные надгробия значили для нас не меньше, чем цементные кресты и жестяные звезды над могилами усопших родственников.

 

Только ленивый не забывал напоминать, что «Подражание Горацию» написано «душевнобольным». Может быть, — но только не в плане слабоумия, а в том, что душа больна. Что же до состояния разума Батюшкова, то скажу, что ничего более остроумного по поводу поэтических «памятников» я не читал. Именно
остроумного, а не смешного, ибо в этих батюшковских стихах столько горькой иронии, мрачного сарказма, вызванного экзистенциальным бессилием… Не «душа в заветной лире», а — «все мои творенья, от тлена убежав, в печати будут жить». Пушкин справедливо писал, что «люди верят только славе». Батюшков, как бы соглашаясь, кивает: «И в том порукою наш друг Наполеон». Знаем мы и этого «друга», и чем вообще все кончилось. Так чтоv вся эта земная слава перед предсмертными словами того же батюшковского Мельхиседека? К чему все наши стихотворные потуги, заслуги и смехотворные exegi? При этом в «памятнике» Батюшкова происходит предпочтение частного («прославя вас в стихах <…> моя сестрица») общественному.

Но и на этом наш храбрый «Ах, хил» не останавливается, пишет «Кесаря» с прописной. Да и Кесарь этот, выясняется, — «святой косарь». Ну а кто у нас там с косой, мы знаем. «Косари умалишенные». Потому и через двадцать семь лет творческого ступора Батюшков начинает тем же размером: «Премудро создан я, могу на свет сослаться…». Потому и название «Надпись к портрету графа Буксгевдена Шведского и Финского» имеет подзаголовок: «Та же надпись к образу графа Хвостова-Суворова». Не говоря уже о том, что это автоэпитафия… Любое «я» равно «ты» в «ничто» вечности. «А если что и остается чрез звуки лиры и трубы…» Дальше вы знаете.

 

Сразу после смерти Дельвига Пушкин писал Плетневу о том, что «Боратын­ский болен с огорчения». С современниками всегда так. Мы-то, отстоящие от покойных авторов во времени, вряд ли станем убиваться по этому поводу: наша эмоциональная память не столь полна живыми подробностями. Мы всего лишь современники библиотекаря, книгопродавца и провайдера.

Однако авторы авторами, но как быть с теми, кто, не обладая «заветной лирой», имел не менее «заветную» душу — а некоторые и вполне новозаветную? Как быть с нашими «Лилами», «Елизами» и Фридами? Я уж не говорю о братьях и сестрах наших меньших. Сильно пьющие могильщики с Южного, Серафимовского, Киновеевского и других кладбищ Петербурга знают, что и этот вопрос — на засыпку.

 

Батюшков потому и ненормален, что не мог примириться с подобным положением вещей, с проклятием детерминизма, отдающим онтологической безвкусицей. Отсюда и вся его «спесь». Не устраивало его бессмертие славы, тем более что Державин уже высказался по поводу как первого, так и второй. Бессмертие этому отважному штабс-капитану, ветерану нескольких кампаний, видевшему «море зла и неба мстительные кары» в разоренной — не без помощи «нашего друга» — Москве, было необходимо личное: и для себя, и для тех, о которых он говорил: «чужое — мое сокровище». Потому и эпитафия, написанная в молодости, до ужаса похожа на уже упоминавшуюся здесь предсмертную: «Не нужно надписи для камня моего, / Скажите просто здесь: он был и нет его». Помимо наследственной предрасположенности для болезни души понадобилась всего лишь жизнь как таковая: «И все душа за призраком летела, / Все гостя милого остановить хотела…»

По свидетельству лечащего врача, Батюшкову было «ненавистно почти все, что напоминает о гражданских правилах и порядке. Например, несколько раз дорогой он спрашивал себя, глядя на меня с насмешливой улыбкой и показывая рукою, будто достает часы из кармана: „Который час?” — и сам отвечал себе: „Вечность”». Подобным образом вел себя и познавший (?) Истину набоковский Фальтер. Другое дело, что Истина Батюшкова, судя по всему, в высшей степени неутешительна.

В своих «Воспоминаниях» Вяземский писал: «Чернила соблазнительны. Они имеют нечто общее с вином, чтобы не сказать с кровью». Князь не преувеличивал, знал, что говорил, ибо «пережил и многое, и многих». В случае Батюшкова вино претворилось в кровь.

 

Мы можем с почтением относиться к заочным подвигам неведомых страдальцев и мучеников, но почтенье это довольно прохладного свойства, если, конечно, мы не проецируем чужой страшный опыт на себя, что, в свою очередь, отдает нарциссизмом. Поэзия же лишена этой, в конечном счете эгоистической, умильности, душевной неметчины. Тем не менее что-то заставляет нас, читателей стихов, относиться к их покойным авторам, к людям, которых мы совершенно не знали, горячо, как к живым. Как к тем, чье существование — на нашей личной памяти. Однако и здесь нас подкарауливает чуть ли не то самое бесчеловечное тождество вышеупомянутых «сына» и «стула»: мы, в силу нашего душевного устройства, не станем «болеть с огорчения» от того, что любимые нами поэты уже мертвы. Сказанное в равной степени относится и к большинству моих покойных предков (которых я либо не знал, либо не помню), чьи приблизительные адреса — Южное, Серафимовское и Киновеевское кладбища Петербурга. Разница лишь в том, что любимых поэтов я все-таки знаю. И не убиваюсь по поводу их кончины, может быть, только потому, что живая, одушевляемая чтением, ткань стихотворений создает иллюзию авторского присутствия, которую, похоже, с охотой пестует врожденный инстинкт самосохранения.

Ars, возможно, и longa, да vita себе дороже.

 

Какова же все-таки подлинная цель поэзии? «Воспитание чувств»? Может быть. Разве что я поставил бы между этими словами эпитет «христианских». Поэзия воссоздает канувшую жизнь в максимально возможной ее гармонической полноте, оборачиваясь то почти осязаемой — до болезненности — красотой, то утешительной шуткой. Стихи проделывают с так называемой действительностью то, что, скажем, Набоков называл «ни с чем не сравнимой пронзительностью мистического мыслительного маневра», то есть, содержа метафоры в себе, сами являются метафорой пасхального чуда. «Но жить, покуда этот фокус / Мне не удался, не могу», — сказал другой великий поэт, слава богу, ныне здравствующий. Однако лирика знает свое место, она совершает данный маневр, само собой разумеется, по эту сторону бытия, ибо для превращения эстетического фокуса в чудо подлинного бессмертия, какой бы бессмысленной «тягостной роскошью», по слову Боратынского, оно ни выглядело отсюда, нужно быть по крайней мере Спасителем.

 

Теперь, стоя на куполообразной, соскальзывающей под ногой в ночную пустоту поверхности, попробуем оглядеться.

Вокруг нас некрополь Петербурга. Звезд немного — можно сказать, одна. Располагается она на Моховой, 20. Несмотря на тесноту, между присутствующими, между нами много свободных мест. Люди, ставшие личными воспоминаниями, книгами и фотографическими портретами в редакционных кабинетах, занимают эти места. Боря, Фрида Наумовна, Михал Михалыч… Вы относились ко мне с нежностью, чтобы не сказать — с любовью. Возможно, этому чувству и учат — в первую очередь самого пишущего — стихи. Зазор между ними и вами, между ними и мной, между нами с каждой прожитой минутой жизни становится все меньше, но его значение — все горше, ибо наши слезные железы неподвластны христианскому утешению: любимое слово Анненского потому и безлюбо, что «невозможно». Пристальное всматривание в этот буквально расплывающийся на глазах зазор, в это пограничное мерцание и составляет, на мой взгляд, главный интерес поэзии.

 

 Итогом этого всматривания и вслушивания, при наличии дара, является стихотворение; и порой последнее представляет собой такое мучительно длящееся, томительное «казнить нельзя помиловать», которое если и не ставит запятую там, где нам того хочется, то во всяком случае дает косвенное представление о ее возможном существовании. Боюсь, что стихотворцу — не являющемуся ни врачом, ни священником — не отпущено иных оправданий перед лицом людского горя. Я уж не говорю о том, что человеку, находящемуся на грани гибели, не до интеллигибельных усилий. (Хотя, кто знает, может быть, именно они, совершенные на протяжении всей предшествующей жизни, и решают исход безвольного и болезненного кошмара? Если, конечно, собственные поступки не были еще кошмарней.)

 

 Речь и в самом деле заводит столь далеко, что нижеследующее сопоставление, на первый взгляд, граничит с кощунством: пушкинское «славен буду я, доколь в подлунном мире / Жив будет хоть один пиит» поразительно похоже на «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них», особенно если учесть, что в ливийском Евангелии, не ставшем каноническим в интересах института Церкви, то есть государственности, был стих, сокращавший число «собравшихся» до одного индивидуума. Надеюсь, однако, что кощунства в таком сопоставлении меньше, чем в противопоставлении, сделанном Бродским в своем „памятнике” «Aere perennius»: «От него в веках борозда длинней, / чем у вас с вечной жизнью с кадилом в ней». Не думаю, что стоит плевать в чужие колодцы. К тому же первая, предпочтенная поэтом, часть данной альтернативы скомпрометирована «рекой времен» Державина, примером которой может служить судьба, скажем, Александрийской библиотеки; вторая, увы, — не менее полноводной рекой (точнее, океаном, учитывая наличие соли и интенсивность течения) «слез людских»: за примерами далеко ходить не нужно. Можно вообще не двигаться с места.

 

(Не мне, конечно, рассуждать обо всех этих вещах, ибо христианин из меня никудышный. Единственное, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что говорю о людях, чьи жизни были куда более достойными в нравственном отношении, нежели моя собственная. К тому же помню, например, о том, что, когда я пытаюсь узнать о состоянии дел в двух знакомых мне семьях, где родители пережили своих любимых детей, то вот уже который год слышу неизменное: «Плачут».)

 

А теперь — медленно-медленно, с осторожностью сапера — произнесем следующее. Правота вышеупомянутой «борозды в веках» подтверждается в том числе и тем, что дома — при наличии такового — у каждого из здесь присутствующих, полагаю, есть Библия, то есть Книги. (Рискну показаться слабоумным, но что бы мы знали о Сыне Человеческом, не будь скромных евангелистов с их бесхитростными стилосами, ибо уже апостол Павел обнаруживает свойства «посольской лисы» грядущего папства?) Именно из этих Книг мы знаем о «скорби смертельной» в Гефсиманском саду (я уж не говорю о «лама савахфани»), что, в свою очередь, подтверждает правоту наших слез. Ошеломительная парадоксальность данного положения — поскольку речь идет о «смертию смерть поправшем» — нарушает привычные причинно-следственные связи, две параллельные интенции почти пересекаются (точнее, свиваются в спираль) и на миг парализуют нашу способность к выбору, создавая иллюзию преодоления воображаемого зазора.

Всего несколько шагов отделяет нас от сияния ослепительной Истины, являющейся на самом деле Зеноновой черепахой, догнать которую и пытался наш «арзамасский» Ахилл. Это и есть расстояние между «я» и «ты», причем последнее не обязательно принадлежит царству живых. Стихи же, по-детски привязанные к чувственной прелести дольнего мира, зачастую глядящие на него с инфантильным изумлением первооткрывателя, время от времени всего лишь напоминают как читателю, так и сочинителю о пронзительной красоте этого страшного расстояния; а вот преодоление его — дело личной душевной щедрости, личного, если на то пошло, мужества. На это, собственно, жизнь и уходит: туда, где автор становится текстом, слово вещью, а имя находит своего единственного владельца.

 

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Рады сообщить, что № 3 и № 4 журнала уже рассылается по вашим адресам. № 5 напечатан и на днях также начнет распространяться. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации!
Редакция «Звезды»
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru