ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

Маргарита Файнберг

«Классический балет» Иосифа Бродского

 

Я не хотел бы быть среди тех, кто пророчит будущее. <...> Однако я думаю, что наступающая эпоха, обновляющийся мир будет менее духовным, более релятивистским, более безличным, я бы сказал, менее человечным. Для меня это вполне очевидно.1

                                                                                                                          Иосиф Бродский

 

« — Вы бываете в балете?

  Меня балет никогда особенно не интересовал и до сих пор не интересует. Хотя, надо сказать, когда я вижу на сцене Барышникова, то это ощущение совершенно потрясающее. Я даже думаю, что это уже не балет, — то, чем он занимается.

  А что же это такое, если не балет?

  На мой взгляд, это чистая метафизика тела. Нечто сильно вырывающееся за рамки балета».2

 

Автору не откажешь ни в самобытности взгляда, ни в тонкости постижения актерской природы танцовщика, в чем-то существенном, может быть, в главном — «перехлестывающей» привычные границы классического танца.

На память невольно приходит великая Уланова, с ее — в самых, казалось бы, сложных, технически изощренных танцевальных движениях — непринужденностью и естественностью человеческого жеста, льющейся непрерывно­стью, кантиленой танца, грацией и легкостью словно истаивающих в воздухе танцевальных движений и единственной в своем роде, тонкой, «ранящей сердце» (Пастернак) выразительностью ее трагедийного дара...

Но вернемся к Михаилу Барышникову. Природой его таланта навеяно и ему посвящается необычное для художественных пристрастий Бродского стихотворение «Классический балет есть замок красоты...» (Сочинения Иосифа Бродского. Т. 3. СПб., 2001. С. 114.)

Непривычен для Бродского не только сюжет, но и это странное, нарочито сдвинутое ретро протяженностью в век, где Анна Павлова и маршал Ней, поэзия дворянских гнезд и перечеркивающее ее знаменитое «бобэоби» — удар кисти, еще удар, мазок — и из разбросанных, не слишком согласных друг с другом реалий — как на полотнах постимпрессионистов — рождается целое: образ ушедшего века...

Бродский чуток к коротким, почти случайным, но всегда значительным для него прикосновениям гармонического лада. И все-таки муза Бродского настроена на парадокс, с его смещениями смыслов и неожиданностью постижения глубинных, скрытых коллизий бытия...

А это удивительное сочетание отчуждения и тяги, грубоватой нежности, иронии, восторга...

В одном из интервью на вопрос о его отношении к традиции акмеистов, о том, повлияли ли на него Ахматова и Мандельштам, Бродский, помедлив, ответил: «Трудно сказать. О себе я всегда думал, что я запоздалый поэт классицизма. В духе Кантемира, Державина. Это будет вернее, чем последователь акмеизма». 3

Но, может быть, упоминание Кантемира — дань уважения, не более, живой череде имен русского XVIII века, точка отсчета слишком широкого временного и поэтического пространства?

Это не так. К Кантемиру обращено, по сути, одно из самых личных стихо­творений молодого Бродского, его посвящение «К стихам» (ср. кантемировское «К стихам своим») с эпиграфом из Кантемира «Скучен вам, стихи мои, ящик!..» и трогательно старательным подражанием его силлабическому слогу («...чтоб только быть приятней вам», — не правда ли?).

И эта близость — сквозь границу судеб, века, расстояния, — близость в том, что всего существеннее для поэта — судьбе его стиха, — скрепляет осознанное и сложноструктурированное тяготение Бродского к истокам, азам, началу начал русской поэзии.

Но несравненно значимее для поэта Державин. Среди немногих своих «учителей» (Баратынский, Цветаева, позднее — Оден) Бродский не забывает назвать Державина.

Органная мощь его поэтического дара, личностный масштаб, его энергия, его независимость, свобода земных страстей, так красочно и ярко воспетых. «Все у него крупно. Слог у него так крупен, как ни у кого из наших поэтов. <...> это происходит от необыкновенного соединения самых высоких слов с самыми низкими и простыми, на что бы никто не отважился, кроме Державина».4

И наконец — лиризм индивидуальной, частной человеческой судьбы, вдохновение, «вдохновение, а не что иное», наполняющее душу лирика «огнем небесным», и это лукавое, сочное, земное, круто замешанное державинское просторечие, таившие для Бродского особый соблазн и смысл.

 

В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад,

и, крылышкуя скорописью ляжек,

красавица, с которою не ляжешь,

одним прыжком выпархивает в сад.

 

Или: «Как славно ввечеру, вдали Всея Руси, / Барышникова зреть».

И как пластично, как свободно, когда оно случается, это мгновенное переключения и погружение в языковую стихию давно отшумевшего века.
С ее торжественным и шестистопным ямбом, его полустишьями и сильным словоразделом посреди строки — размер, которым написан державинский «Памятник», — далеко не безразличными для энергетики рассматриваемого стихо­творения.

Так в непринужденной поступи стиха высвечивается одно из самых сокровенных убеждений Бродского: «Будучи человеком другой эпохи, я чувствую себя обязанным пользоваться древними формами, старыми формами, скомпрометированными, если хотите, формами с качественно новым смыслом. Это создает контраст, создает напряжение, и всякий раз получается новый результат».5

Заглавие стихотворения академически бесстрастно. В нем не угадывается ни внутренних противоречий, ни драматических «острых углов». Но равнодушный к балету Бродский не мог не сознавать опасности, которую таил для него этот изысканный, хрупкий, исполненный гармонии и освященный традицией жанр. Неоднозначность ситуации предполагала неординарность решений. И этот «вызов» Бродский принял.

 

Классический балет есть замок красоты,

чьи нежные жильцы от прозы дней суровой

пиликающей ямой оркестровой

отделены. И задраны мосты.

 

Декларативное постулирование истины привлекательности ей не добавляет. Удар по традиционному мирочувствованию, как это умел делать Бродский, выверен и точен. Холодок отчуждения, остро «приправленный» иронической нотой несоответсвия «суровой прозе» (неожиданный пушкинский промельк) отчуждения, где-то на рискованной грани абсурдности самого бытия, пронизывает конструкцию. Фонетически усиливаясь жесткостью членений на полустишья в начале и конце строфы; отсюда, вероятно, некоторая напряженность интонации.

И этот легкий оттенок небрежения («пиликающей ямой», «задраны мосты» — задирают ноги, юбки; мосты, как известно, разводят или поднимают).

В своей отторженности от мира, последний штрих далеко не безобиден, грозен по-своему. Неуследимо, в одно мгновенье «замок красоты» заменяется фантомом петербургского Михайловского замка (та же, пусть иных мотивов, отъединенность, рвы, канавы, подъятые мосты) — замка, где в глухую ночь 1801 года был убит император Павел.

Видение исчезает, но отчужденность остается — балета от «суровой прозы», «суровой прозы» от зрителя, зрителя от балета... (Ср. пушкинское: «Театр уж полон; ложи блещут; / Партер и кресла — все кипит; / В райке нетерпеливо плещут..» и т. д.)

Музыкально вся первая часть, с незаинтересованностью взгляда, отчужденностью и неуютом (пространство стихотворения четко поделено на прозаиче­ское сегодня и совсем иной тональности тогда), — довольно монотонна. Монотонностью как приемом Бродский безукоризненно владеет; она входит, как Пушкин бы сказал, в его «домашние расчеты»...

«В имперский мягкий плюш» свой «втискивая зад», автор склоняется ко сну более, чем к балету, но «крылышкуя скорописью ляжек, / красавица, с которою не ляжешь, / одним прыжком выпархивает в сад».

Впрочем, действие как действие и красавица как красавица.

Но как тонко переосмысленно хлебниковское «крылышкуя» («Кузнечик») для этой стремительной, театрально изломанной, фантасмагорической сумятицы движений, линий, жеста... А далее — далее как сквозь полудрему — мелькание контрастных пятен, обозначающих полярные начала действия — увы! — в их неизбывно иронической транскрипции:

 

Мы видим силы зла в коричневом трико

и ангела добра в невыразимой пачке.

И в силах пробудить от элизийской спячки

овация Чайковского и КО.

Апофеоз, почти трогательный в своей пародийности.

О нет, это не та условность в искусстве, чья правда, — так представляется Бродскому, — «бульшая, чем правда опыта».7 Но та, что для его воспринимающего устройства, его сознания, — несовместима с жизнью...

Так что же он такое — таинственный, разный, прославленный в веках, но не слишком жалуемый Бродским классический балет? И не отзовется ли на него в каком-нибудь из ракурсов душа «запоздалого поэта классицизма»?

 

Классический балет! Искусство лучших дней!

Когда шипел ваш грог и целовали в обе,

и мчались лихачи, и пелось бобэоби,

и ежели был враг, то он был — маршал Ней.

 

Как насыщен движением, музыкой, жизнью возрожденный после «спячки» (динамика с обратным во времени вектором) мир!..

Признание. Прорыв в ту далекую и священную для поэта пору, где, кажется, все дышит гармонией (и если возникает намек на острую ситуацию — война 1812 года — ситуация разрешается свободно и светло), где признана поэзия, естественен танец и где «суровой прозы» ХХ века — еще нет.

Избавленный от отсраненно-парадного клише со связкой «есть» («есть замок красоты...»), стих обретает свободу, энергию, задор — как восхищенно, с какой неожиданной экспрессией звучит логически акцентированное «лучших»...

Хлынувший вихрь подробностей той, «другой» жизни интонационно сметает условность членений на полустишия внутри строки, осуществляясь в живом течении поэтической речи.

Незыблем и строг внезапно обретенный, ничем не нарушаемый гармонический лад. «.. ежели был враг, то он был — маршал Ней».

Эта прикосновенность гармонии, Бродским ценимая, определяет и пронизанную силовыми линиями равного толка структуру следующей строфы:
«В зрачках городовых желтели купола. / В каких рождались, в тех и умирали гнездах».

Игра контрастов (городовые — и купола церквей)? Едва ли, может быть, где-то в первоистоках смысла. Но очевидно чудо поэтического преображения подробностей в сюжет. Сдерживая стремительную смену картин, слегка умерив стихийный напор ритма, строфа располагает к размышлению. Некий философический отблеск, играя, задевает текст, и кажется — в самой мелодике стиха улавливаешь звучания балетного адажио.

И, словно отдаляя, отстраняя надвигающуюся грозную явь ХХ века, над миром в свободном и чародейном своем полете взлетает Анна Павлова. «И если что-нибудь взлетало в воздух, / то был не мост, то Павлова была».

Это переплетение гармонии и диссонанса, иногда в едва уловимых обертонах, составляет одну из особенностей «бродского ретро».

Смысл фразы «В каких рождались, в тех и умирали гнездах», так полно охватывающий пределы земного бытия, его непрерывность, ненарушаемость его музыки, традиционен по сути, и это подтверждает его уместность в диапазоне стиля. Заметим кстати, что неограниченной свободе «распущенности» (так он это называл), принимаемой модерном как закон современной поэзии, Бродский предпочитает традиционность, даже, если угодно, — банальность. «По мне, лучше штамп, но классический штамп, чем изощренная расхлябанность».7

 

 

Между тем упомянутая фраза далеко не однозначна. За сдержанностью интонации внезапно ощущаешь пронзительность авторской судьбы. Судьбы поэта, сказавшего однажды: «Ни страны, ни погоста / не хочу выбирать. / На Васильевский остров / я приду умирать» — и осознающего всю несбыточность, неосуществимость юношеского порыва.

Так возникает внутренний драматизм, пространство и драматургия поэтического текста...

Упоминанием Павловой завершается «ретро».

И — вновь обращенное к дню сегодняшнему — прерывистее и напряженнее становится дыхание стиха, его тональность. Но это — напряжение восхищенного ожидания. То, что мы условно называем «державинской манерой», грубовато-земной, иногда иронически-сниженной, но для Бродского всегда органичной, обретает свой первозданный, высокий, почти торжественный смысл... «Как славно ввечеру, вдали Всея Руси / Барышникова зреть».

Вслед за Мандельштамом, Ахматовой, Пастернаком — композицию Брод­ский ставил высоко. По замечанию Льва Лосева, композиция была для него «стратегией стихотворения».8 «Самое главное в стихотворении — это композиция, — писал он из ссылки (1965) Я. Гордину, — не сюжет, а композиция. Это разное. <...> Надо строить композицию».9

В композиционной триаде, составляющей «Классический балет...», наиболее «проблемной», как представляется, был третий, последний композиционный узел. Надо было сочетать трудносочетаемое. Внутренне чуждую, в восприятии Бродского — современному, разорванному и ожесточенному миру гармонически совершенную природу классического танца и, вопреки скучной логике причин и следствий, редкое дарование, отзвук павловской традиции (имя Анны Павловой у Бродского не случайно), порыв, изящество, одухотворенность,
то, что Бродский назвал однажды не балетом, а «чистой метафизикой тела», — Михаила Барышникова. «Барышникова зреть. / Талант его не стерся! / Усилие ноги и судорога торса / с вращением вкруг собственной оси...» Лирически дерзок и профессионально точен этот по-мужски энергический пируэт. Но дальше, дальше — «рождает тот полет, которого душа». Ассоциация вспыхивает мгновенно: слишком хорош и слишком «на слуху» «аналог», чтобы о нем забыть, — «Евгений Онегин».

 

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух от уст Эола...

 

«Душой исполненный полет» с его романтической аурой — прекрасной русской балерины пушкинской поры Авдотьи Истоминой.

Бродский, надо полагать, это помнил, как помнил, кстати, и, вероятно, чувствовал близость человеческих и отчасти творческих — своей и Барышникова — судеб, при всех удачах и свершениях таящих горьковатый привкус одиночества — особенно для литератора в чужеязычной стране.

Человек и поэт ХХ столетия, Бродский полагал, что «роль писателя и художника — показать людям истинный масштаб вещей».10

И ничуть не умаляя исключительности художественного явления, скорее напротив, в мыслях нещадно изничтожал готовый «подвернуться», подсказанный сюжетом романтический штамп. «Истинный масштаб вещей»...

Деромантизация, десакрализация — для Бродского обычны. И касаются иногда самого святого — творчества.

...сорвись все звезды с небосвода,

исчезни местность,

все ж не оставлена свобода,

чья дочь — словесность.

Она, пока есть в горле влага,

не без приюта.

Скрипи, перо. Черней, бумага.

Лети, минута.

                                                      «Пьяцца Маттеи»

 

Итак, мысленно отвергнутая романтическая концовка «Классического балета...» сменяется гениальным по выразительной силе, бескомпромиссности, витальности своей грубоватым просторечием: «...рождают тот полет, которого душа / как в девках заждалась, готовая озлиться!»

И как хорош, как интонационно верен переход к «быту» — почти прозаической реплике, утверждающей «прозу бытия», но не утратившей ощущения полета. «А что насчет того, где выйдет приземлиться, / земля везде тверда; рекомендую США».

 


1 Иосиф Бродский. Большая книга интвервью. М., 2000. С. 27—28.

2 Иосиф Бродский. Там же.

3 Соломон Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. М., 1998. С. 296. Из высказываний Бродского об Ахматовой: «Она большой поэт и очень хороший друг. Но не думаю, что она оказала на меня влияние. Она просто великий человек» (Иосиф Бродский. Большая книга интервью. С. 38.).

4 Н. В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. Собрание сочинений в 9 т. Т. 6. М., 1994. С. 152.

5 Иосиф Бродский. Большая книга интервью. С. 266.

6 Соломон Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 245.

7 Иосиф Бродский. Большая книга интервью. С. 77.

8 Лев Лосев. Иосиф Бродский. М., 2006. С. 109.

9 Яков Гордин. Перекличка во мраке. СПб., 2000. С. 137.

10 Иосиф Бродский. Большая книга интервью. С. 18

 

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Поскольку все типографии остановились на месяц, мы не имеем возможности вывезти уже готовый тираж № 3 и разослать его подписчикам. То же самое очевидно случится и с апрельским номером, который должен был печататься в эти дни. Пока что оба номера мы полностью вывешиваем на сайте «Звезды» и в ЖЗ. Как только типографии возобновят работу, мы вас оповестим. В любом случае все выпуски журнала за этот год будут подготовлены. Сейчас редакция работает над майским номером.
С надеждой на понимание
Редакция «Звезды»
Презентация новой книги Елены Дунаевской "Входной билет" переносится.
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.
Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru