ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

 

МАРК  ЗАЙЧИК

И спать хочется, и Родину жалко

Беспечно, безоглядно и неторопливо ступая в знакомом пространстве Иерусалима, вниз по центральной улице Короля Георга, мимо восточной закусочной с очкастым, лилово-синеватым хозяином у кассы, к главному перекрестку города, Гарик внезапно почувствовал чей-то внимательный, неотвязный, почти непреодолимый взгляд. Даже сердце кольнуло от предчувствия. Он тут же остановился в будничном, не сильном потоке, как будто натолкнулся на стену, и огляделся. Все было как обычно — прошел мартовский веселый дождик, успевший порадовать население, освежить воздух и утомленных людей. Уже стало почти жарко в этом городе. Арабский подросток с как бы опаленным лицом нес на плече картонку с хлебными лепешками, уложенными на стиранную до цвета беж мешковину. По кромке дороги медленно ехал на велосипеде посыльный Радиокомитета, странный малый с прямой спиной, в американской синей кепчонке и желто-черной куртке футбольного клуба, предмета поклонения, подражания, любви и массового безумия столичного мужского народа. У выразительной витрины магазина часов прочно стоял одетый в тройку, самосто­ятельный, поджарый, крепкий российский человек, с короткой челкой,
с пронзительными, очень знакомыми серыми глазами снайпера и смотрел на Гарика, как на заморское чудо. Они были знакомы 43 года с большим перерывом в четверть века.

«Гарик, — сказал он, — это ты, не может быть, узнаешь?»

«Конечно, как не узнать, Витя?!» — почти утвердительно, но твердо сказал Гарик после некоторой паузы.

Они пожали руки друг другу.

«Вот уж не ожидал, да-а, — сказал Гарик, оглядывая встреченного знакомого фрагментарно. Сначала дорогой костюм, затем лакированные штиблеты, тончайшая рубаха в тон, штучный галстук, тонкие часы на мощном запястье. — Тебя не ожидал здесь встретить, кого угодно, но не тебя.
Я помню, у тебя были нелады с этим местом, несоответствие с Палестиной, что ли…»

Витя был похож на нарядную шкатулку для дамских безделушек в спальне, изготовленную умелым мастером из хорошего дерева, покрытую незамысловатым, чуть вычурным рисунком и толстым слоем прочного русского лака.

«Много времени прошло, много воды утекло, многое изменилось, — оригинально выразился Витя. Он подбирал слова осторожно, как будто проверял их во рту. — Жизнь идет, она сильнее нас, Гарик, да ты это и сам знаешь».

Витя был его погодок, его питерский сосед, возбужденный студент, уверенный активист самодеятельности, большой любитель и участник веселой советской жизни, турист по горам и рекам, одаренный спортсмен вольного стиля со стрижкой полубокс.

Они не мешали никому, стоя у витрины с часами всевозможных видов, которые показывали разное время. Если вглядываться в эти циферблаты, то можно было сойти с ума от обилия часовых показателей. Никто не вглядывался. На нижней полке стояла ваза с искусственным цветком, призраком красоты и вкуса неспешного одутловатого хозяина-вавилонянина.

«Давай сходим куда-нибудь, а? Посидим. Сколько лет, а, — сказал Витя неестественно, — сколько лет прошло!»

Шумный, неестественный, громкий, смущенный, он был похож на опереточного румяного человека из телевизора, разве что не пел и не танцевал.

Никогда прежде он не удивлялся так ничему, а уж тем более встрече с человеком, которого вычеркнул из жизни двадцать пять лет назад, полновесных, насыщенных и громких лет.

Свернули направо, к улице Гилель, так же естественно, как поворачивают на улицу Шамай. Дороги в этом городе всегда ведут к Гилелю и Шамаю. Пошли деловитым шагом, Гарик все знал здесь наизусть. Так когда-то в Ленинграде был знаком путь за бутылкой. Витя осматривался на ходу, пытаясь запомнить.

Нашли неподалеку от большой автостоянки, в пешеходной зоне города, ресторан под названием «Море» и зашли туда. Кроме них в куполообраз­ном помещении сидела лишь одна пара. Синие скатерки, сверкающие бокалы, свечи в глубоких плошках. Сели у чистейшего окна с круглым верхом, заказали вина и закуски, которые прибыли очень быстро. «И рыбный суп еще, пожалуйста», — сказал Гарик неторопливо гордому официанту вслед. Тот кивнул на ходу, мол, конечно, и суп. Витя слушал его речь, как революционный матрос Владимира Ильича, — с радостным восторгом. «Как рубит не по-русски наш Гарик», — было написано на его лице не усталого патриция. Артист он был неудачный, замученный какой-то.

Витя наполнил бокалы.

«„Ярден“, девяносто восьмой год, — сказал он, — пусть будет „Ярден“, „Иордан“ по-нашему, за встречу».

Они выпили. Вино было чудесным. Витя быстро менял выражение глаз и лица. Прямо лицедей с Зяминого курса в вузе на Моховой. Он откинулся на стуле и посмотрел на Гарика своим прозрачным взглядом волевого, уверенного человека, с серьезными целями в жизни, с чуть припухшим лицом. С салфеткой Витя обращался умело и легко, бывал он в подобных местах, бывал. Косясь на его движения, Гарик сказал: «Не напрягайся, Витя, так, здесь демократично, по-простому все». Витя тут же послушался его, он был восприимчив, распустил галстук. После этого он все ел ложкой: суп, второе, салаты. Вино начал тоже хлебать ложкой, но опомнился.

Сидели долго. Выпили очень много вина, которое медленно отбирало от них сознание, не уступая своего. Поговорить не получалось: Гарик был скован и наблюдал за происходящим почти отстраненно. Еда была отменная, Витя нахваливал и все время повторял, что в Питере такого не найти ни за какие деньги. «Высший класс, высший класс, Брежнев и Фрол Козлов так не питались», — говорил он. Откуда он знал, как питались эти люди?

За двадцать пять лет до этого Витя решительно и напористо говорил Гарику, с которым они выросли вместе: «Слушай, я в таком вузе учусь, а ты едешь в какую-то тьмутаракань, где это находится, вообще? Что за Пале­стина такая? Где? Африка, да? Мне не надо с тобой видеться, нельзя, ты понимаешь меня? Нельзя. Я здесь живу, я — местный. А ты — нет».

Он всегда был несколько невнятен, а тут выговаривал слова, как орешки щелкал, готовился к этому разговору, вероятно.

Гарик не удивился, вздохнул, с удивлением привыкая к происходящей жизни, бессмысленно пожал плечами. Витя рассердился и тут же независимо перешел на другую сторону улицы, широко шагая с упрямым видом. До отъезда Гарик видел его несколько раз, Витя всегда проходил мимо, как посторонний человек, каковым он и был. Дело житейское, обычное, объяснимое. Многие из друзей и знакомых реагировали на Гариков отезд в Израиль, как Витя, — в это странное «государство с отсутствующими границами», как сказала ему в ОВИРе инспектор Валентина Петровна, тесно сжимавшая нейлоновые коленки. Они искрились и потрескивали от прикосновений друг к другу. Гарик не хотел с ней спорить, но смолчать не сумел: «Граница проходит вот здесь, товарищ инспектор». И провел рукой по сердцу. Раньше он так не поступал, не говорил, у него этого не было. Это отъезд его довел, он сорвался на этот ужасный тон, так-то он был нормальным, несерьезным человеком. Ну бывает, простите его, Гарика Сталя. Женщина посмотрела на него, как на говорящее насекомое. «Очень умный, да, Космодемьян, да? Ну, посмотрим, посмотрим», — было написано на ее излишне румяном, вялом лице. Полуденное солнце, пробившееся в кабинет к инспектору, не делало эту даму краше, к сожалению.

Ну, время было такое, время социалистическое, всепобеждающее, нудное и серое, как больничная простыня. Со временем бороться невозможно. С властью, с алкогольной зависимостью, с жизнью тоже не очень поборешься, а со временем даже и подумать нельзя о борьбе.

Участковый дядя Коля, немолодой, усталый, негромкий мужик с жестким лицом, с нарезанной газетной бумагой в кобуре вместо пистолета, громко шипел проходившему Гарику, стоя в стороне от пивного ларька: «Сталь, поди сюда». Гарик подходил. «Здрасьте, дядя Коля», — говорил он. «Слушай, ты это брось, Сталь, устраивайся на работу, а то меня тревожат, жить не дают, звонят и звонят, тунеядцы у тебя на участке, Герасимов, вышлют тебя, Сталь, за милую душу на сто первый километр, к бл.., вот и будет тебе поездка за рубежи Советской родины, устраивайся, говорю, немедленно. — Дядя Коля вытирал нос и повторял: — Немедленно, ты меня понял, Сталь?!» — «Не берут никуда, дядя Коля, не берут, и все», — уныло повторял Гарик. На них смотрели с большим интересом старухи на скамье у дома и мужчины из очереди за пивом. «Оставь пацана в покое, Николай, чего пристал к честному человеку», — необязательно говорил ему кто-нибудь нетрезвый со вчера. Пошел дождик, который с перерывами и с разной силой шел здесь всегда. «Немедленно устраивайся, борец за свободу, и вкалывай, как на протезе», — непонятно говорил милиционер и быстро уходил, опустив голову, кажется, от стыда. Или от другого чувства, неизвестно. У него была масса забот, много грехов. Он всегда ходил по кромке тротуара, от стеснения, что ли, косолапый, неловкий человек, дядя Коля Герасимов, в расстегнутой милицейской шинели, не справлявшийся с данной ему властью категорически.

Сталь все-таки устроился на работу и отработал полтора года, грузчиком, в ожидании желанной открытки из ОВИРа. Подруга мамы, Мария Петровна, с которой они были вместе в эвакуации на Урале, взяла Гарика на работу без разговоров. «Только ты, Гаричка, не пей, не шуми у нас, ладно? — просила она Сталя. — А то у нас таких хватает и так, прости господи». Он не шумел, не пил, работал без разговоров, ни с кем не спорил и не ссорился. Потом разрешение пришло, и Гарик наконец уехал в этот свой Иерусалим, город протяженный, белокаменный, переменчивый, не простой.

Гарик не спрашивал у Виктора, кто он, что, почему и зачем. Не его это было дело, и ему было все равно.

«Я деловой человек, при деньгах, никогда здесь не был, дел не вел, прибыл по причинам личного характера, у нас теперь свобода, как ты знаешь, — сказал Витя. — Ничего особенного, я всегда любил учиться, как ты помнишь». Гарик не помнил ничего, потому что этот Витя его не интересовал, вернее перестал интересовать после тех слов.

Когда все кончилось, достаточно поздно, Гарик вернулся домой. Они еще добавляли в городе. Витя не знал удержу, пытался все время что-то сказать важное Сталю. Несколько раз Витя повторил, что почти физически ощущает его присутствие. «Кого „его“?» — спросил Гарик. «Я чувствую, что он здесь, он здесь, с нами», — ответил Витя. Многое можно было сказать про этого человека. Прежде он не был сентиментален, не был слезлив, был очень не глуп. Когда он вернулся из армии, то часто повторял почти гениальную фразу, которую произносил один из его друзей в казарме: «И спать хочется, и Родину жалко…» Что с ним произошло за эти годы, было непонятно. И хотя Гарик был очень любопытен, жизненный путь Вити его не интересовал. Весь вечер тот часто повторял слово «сияние», что это значило, было не ясно. Гарик спросил его: «А ты все еще говоришь ту фразу, про сон и Родину?» Витя хмыкнул и сказал, что иногда, по большим праздникам он это произносит, с устатку. «Ну скажи сейчас». Витя потянулся, поежился и высоким голосом сказал специально для Сталя: «И спать хочется, и Родину жалко…» И Сталь его простил, чего там, жизнь прошла, а чего же обиды копить, правда?!

Простились они, будучи не в состоянии говорить. Было несколько прохладно, но терпимо. В марте можно терпеть прохладу в Иерусалиме.

Кажется, они не обнимались, просто пожали друг другу руку, как при встрече днем. Дальше Гарик не помнил ничего. Назавтра в кармане пиджака Сталь нашел визитную карточку Виктора, но предпочел ее спрятать в нижнем ящике письменного стола, где хранил старые фотографии, письма, поздравительные открытки и армейские грамоты за прохождение двух-трехмесячных курсов. Позолоченная визитка Виктора, с выпуклыми буквами из платины и серебра, была уложена Сталем под все это добро и тут же забыта.

Гарик Сталь уснул. Ему сразу же сладко стал сниться мокрый тротуар Владимирского проспекта с быстро темнеющим небом над ним и рыхлая тетя, продававшая свежие пирожки с ливером, согласно ее выкрикам. Скрипя металлическими суставами, поворачивал влево трамвай, желто-красное обтекаемое построение, высекавшее искры от соприкосновения колес и рельс. Гарик не знал номера этого транспортного средства. Ни Коли, ни Миши еще не было, хотя вроде бы время их пришло давно. Гарик всегда и всюду приходил вовремя, удивляясь чужой неточности и необязательности.

Мишу многие звали ди Бондоне. Он получил это имя неизвестно когда и неизвестно от кого, но, вероятнее всего, от Коли. Мища изучал историю искусства, обладал невероятной памятью и километрами, часами читал наизусть стихи разных авторов, от Жуковского до Горбовского, от Гомера до Аронзона, от Боратынского до Кузмина, от Тютчева до Введенского, от Георгия Иванова до Ходасевича, от Леплера до Буковской, от Хармса до Ширали, от Кривулина до Игнатовой, от Куприянова до Чейгина, от Эрля до Охапкина. Вот такая у ди Бондоне была память, вот такой он был человек. Он ориентировался в поэзии как в своем родном районе Автово, где вырос и знал всех в лицо. А все знали его. Мишу воспитала мама, от которой ушел муж еще до рождения мальчика. Миша никогда отца не видел, это не обременяло его память и душу. Он был обучен игре на фортепьяно, шаркал ножкой, у него был черный бант к батистовой выходной рубахе,
в которой он был неотразимым. Миша был сердцеед, милый друг некоторых женщин и девушек, неутомимый любовник. Многие родственники считали его красавцем всех времен и народов. Миша был однофамильцем модного режиссера, это ему не мешало. «Да я просто лучше, — уверенно говорил он. — Кто он такой?» Помимо всего вышеизложенного у него было восемь книжек (из девяти напечатанных — один номер сдвоенный, всего их десять) журнала акмеистов «Гиперборей». К нему иногда обращались аспиранты и кандидаты с определенными просьбами по поводу прочтения и ознакомления. Миша после коротких раздумий все просьбы выполнял. Иногда завязывались краткие романы, иногда.

А Коля, самый старший из них, был жилист, усат, нагл, уверенно считал себя гением. Иногда из-за скул и широкого носа он казался Гарику урядником, только это не произносилось вслух. Коля говорил, что его стихи будут читать и через триста лет. В этом мнении он был не одинок, было еще несколько людей в Питере, которые считали и говорили о своих стихах то же самое. Расхождение было только в цифрах, от ста лет до пятисот лет, вот так далеко вперед уверенно заглядывали эти юноши. На тот момент жизни их не печатали, что их не очень огорчало. Среди этой группы молодых людей находились и девушки, они были очень милы, по-женски амбициозны, музыкальны. У Коли был так называемый интуитивный ум, он был прозорлив и очень опасен в формулировках. Мишина мама за глаза называла его Нестором Махно из-за прически. По поводу ожидаемого отъезда Сталя он сказал: «Чудная свободная страна, край униженных и оскорбленных, много чего там будет, не то что в этом скучном и опаснейшем вонючем болоте со змеями и саблезубыми тиграми». Все, кто был в комнате, замерли при этих словах. Особенно напрягся Сталь. Все как бы стало видно воочию. «Юрий Тимофеевич умер в Мордовии, что делают, твари, и суда на них нет, и Бога тоже». — Коля был совершенно трезв.

«Если ты проснулся на улице, значит, ты там заснул», — издали сказал ди Бондоне, появляясь неожиданно не с той стороны, откуда его ждал Гарик. У него был зонт и шелковый шарф. Вместе с безупречными брюками и лицом херувима это производило впечатление в Ленинграде, на него оглядывались женщины. Ди Бондоне рассеянно наблюдал за дамами. Он шел к Гарику веселым шагом юного принца, который может все, знает все и догадывается почти обо всем.

«Ну что, отъезжант, как жизнь твоя рабочая, что видишь ты по утрам? — спросил ди Бондоне, пожимая руку Гарику. — Окреп ты брат до непри­-личия на своих галерах. Так каких прелестниц ты видишь по утрам, мой друг?»

Ди Бондоне говорил громко и непочтительно.

По утрам Гарик обычно видел взъерошенное и опухшее лицо Лехи Гусева, который оставался ночевать в подвальном складе, не в силах дойти до дома после выпитого. Гарик приносил ему крепчайшего чая, который Леха принимал дрожащими руками и тихонечко прихлебывал, оживая и краснея.

«Я вижу Пушкина нечеткий облик…» — процитировал Гарик строчку из стихотворения киевского поэта, к которому он относился уважительно несмотря ни на что.

Коля вышел из метро «Владимирская», под роскошную музыку композитора Тухманова ловко обогнул дворничиху и милиционера, купил пирожок с ливером и подошел к ним, молчаливый и жующий. Он был с тростью, гибкий, черный, пластичный, некрасивый, похожий на каскадера и итальянского наемного убийцу из Палермо одновременно. В нагрудном кармане пиджака у него была отличная звонкая курительная трубка хорошего мастера. Коля не курил, но пил.

«Мы едем на Чайковского, три остановки на троллейбусе», — сказал Коля. Он небезуспешно ухаживал за младшей сестрой жены их друга, уроженца Ставропольского края, который писал замечательные рассказы. «Настоящий почвенник, не то что эти…» — говорил Коля, глядя на удивленное лицо станичника с восхищением. Один из рассказов, под названием «Разгуляй мои печали», согласно глухим слухам, принял журнал «Сельская жизнь», что вызвало известный резонанс. «Потепление скоро, я знаю», — утверждал ди Бондоне, который абсолютно ничего не понимал в политике, считая себя из-за сложных жизненных обстоятельств несостоявшимся Черчиллем. Коля смотрел на него, как на сумасшедшего. «В четвертый раз за последние недели ты это говоришь, а большевики крепнут и крепнут, нет им сносу», — ответил он ди Бондоне иронически.

Они пошли к остановке троллейбуса, удаляясь от песни Давида Федоровича. «Как же я буду без них?» — вдруг подумал Гарик отчаянно. Уже тогда у него проявлялась любовь к противной патоке, слезливой патетике, красивым, но бессмысленным мыслям и выражениям.

Художника Джотто звали ди Бондоне, и Коля ошибочно, как и всегда, считал, что нежный и женственный Миша, которого потом, когда Гарик жил в Иерусалиме, зарезали грабители в собственной квартире, был очень похож на этого гениального итальянца.

 

 

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Рады сообщить, что № 3 и № 4 журнала уже рассылается по вашим адресам. № 5 напечатан и на днях также начнет распространяться. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации!
Редакция «Звезды»
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru