ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

Борис Парамонов

ПАЛЬТО ЦВЕТА ЗЕМЛЯ

Есть в США кинорежиссер Тэд Солонц, автор фильмов «Добро пожаловать в кукольный дом», «Счастье», «Палиндромы», «Рассказывая истории». Он не пользуется массовым успехом, но настоящие знатоки его ценят. Это как бы злой Вуди Аллен. В фильме «Рассказывая истории» писатель-афроамериканец ведет курс в университете — учит студентиков писать и попутно пользует девиц из группы. Одна представила сочинение, описывающее, как с ней сношался профессор-афроамериканец, заставляя ее при этом выкрикивать расистские оскорбления по его адресу, — случай самый что ни на есть реальный, мы это в фильме как раз и наблюдали. Профессор предлагает студентам высказаться и, когда все смущенно молчат — резонно предполагая, что описано реальное происшествие, действующие лица которого — вот они, перед нами, — профессор резко заявляет, что этот рассказ лжив с начала до конца. Студентка возмущена: да я описала то, что произошло на самом деле! Профессор: это и есть ложь, произведение искусства никогда ничего всамделишного не описывает.

Сюжет в фильме подан востро, но притча в общем-то нехитрая. Не существует в литературе, имеющей право считаться настоящей, так называемого реализма. Притом что материал, с которым она работает, может быть стопроцентно достоверным. Это верно относительно каждого хорошего писателя, а Наталия Толстая была хорошим писателем.

Но даже самого тонкого читателя прежде всего поражает ее материал. Ее рассказы удивительно информативны, и с годами они все более и более будут обретать ценность первоисточников при суждении о советской, да и постсоветской, жизни. А сказать точнее, никакой разницы между этими двумя историческими состояниями у нее как раз и не обнаруживается. История действительно идет, «свершается», но в русской жизни не меняется ничего — в самой ее глубине, в недрах, в предполагаемо плодоносных пластах национального бытия. И сюжеты те же и, главное, люди. Читая Наталию Толстую, чувствуешь, что попал «вдоль истории». Как будто идешь по шпалам желдороги, а сзади не спеша пыхтит паровоз со всеми вагонами; нет, не задавит он тебя, не та скорость, пары почти вышли, но и тебе с дороги почему-то не свернуть, с этих шпал-рельсов не сойти. В некотором роде мирное сосуществование человека с паровозом истории: тем самым, который когда-то летел в коммуну, там намечая остановку. Вот он и остановился, вот это и есть коммуна. Апокалипс нау в некотором роде. И даже не страшно: всего лишь быт, даже «бытовуха».

Вот есть у нее рассказ под названием «Дом хроников на Чекистов, 5»: о том, как шведские доброхоты привезли подарки русским богаделкам, вроде бальзамов для втирания в голову после мытья волос шампунем. Читаешь и, как всегда, смеешься, трагикомедия российского житья-бытья описана мастерски, «типажи» стопроцентно верные. Надо процитировать хоть концовку:

 

«Когда мы уходили из интерната, нам навстречу попалась маленькая бабушка в шлепанцах. Она только сейчас добралась до концертного зала, хотя вышла вовремя. Шведы окружили ее, умиленные ее уютным видом и слово­охотливостью.

— Только сейчас дошла, родные вы мои, ноги не идут. Спасибо, что наве­стили нас, приезжайте еще, не забывайте. А? Чего говорят-то, доченька? Одна я, совсем одна. Сын утонул, а мне Бог смерти не дает. Жизнь-то совсем худая пошла…

— Что ты мелешь? — перебил ее мужчина в инвалидной коляске. — Переведите зарубежным гостям: у нас все есть. Парк вокруг интерната, газеты получаем. В цирк возят. Государство нас всем обеспечивает. Главное, чтоб мир был. Ленинские места гостям показывали? Нет? На „Аврору“ обязательно съездите. Ну, передавайте привет шведскому народу.

Лиходеев, анализы сдавать,— сказала медсестра, проходя мимо».

 

Бабушка в шлепанцах вышла из самых недр отечественной истории, тут двух мнений быть не может; но ведь и Лиходеев оттуда же! Г. П. Федотов относил таких людей к типу «московского служилого человека». Разве что у нынешнего — газеты и «Аврора» вместо постов и молитв. Так теперь и это на месте:

 

«В конце восьмидесятых годов выяснилось, что Бог все-таки есть и, главное, все время был, но жизнь почему-то стала хуже. Правда, начали происходить чудеса: в рыбных магазинах стали продавать псалмы, а в Доме обуви, в мужском отделе, брошюру — „В помощь кающемуся“».

 

Точь-в-точь советские брошюрки «В помощь агитатору». Это и есть тот самый параличный паровоз, плетущийся по рельсам вроде бабки в шлепанцах.

Но это материал и «символика». А искусство не в этом. Искусство — уже в самом названии рассказа: «Дом хроников на Чекистов, 5»; и опять же не в том, что «дом хроников» работает на образ застывшего бытия, а чекисты все тут и никуда без них, — а в том, что в названии пропущено слово «улица». Отсюда этот оттенок бытовой, тысячу лет привычной безнадежности, сами чекисты уже делаются неким «эллипсом», в смысле риторической фигуры, уже никакого зловещего смысла в этом слове нет; хоть с прописной его пиши, его не замечают, как не замечают слова «улица», пропускают вниманием. Художественной образ застойной на тысячелетия русской жизни дан в самом заголовке. Это уже не «материал», это уже «стиль». Искусство — не тема, не «натура», а рамка, кадр, угол съемки.

Тема у Наталии Толстой, понятно, есть; есть сюжетный (правильнее сказать, фабульный) интерес. Но художник берет тему так, чтобы появилась возможность эстетической с ней игры. У Толстой тема возникает на пересечении профессионала-интеллигента с человеком из народа или, второй вариант, того же интеллигента с иностранцем, не понимающим русской жизни. Каждый раз это дает очень острое сопоставление, и прежде всего словесное. Вот рассказ «Иностранец без питания» (опять же само название — эстетический, эстетский кунштюк). Берется англичанин, учащий русский язык и уже хорошо продвинутый в нем. Читая газеты, он ищет слова ему если и знакомые, то не совсем понятные: «забор воды», «рыба голый прямун», «продается девочка-боксер от злых родителей». Или такая фраза: «Нападающий Колтовкин фрагментарно подрастерял голевое чутье». Это не англичанин русский язык учит, а писательница Наталия Толстая играет с языком хорошо ей известным, но заново открываемым, «остраняемым».

Кто из живших в СССР и не миновавших пивных ларьков забудет слова «Требуйте долива пива после отстоя пены»?

Улица, особенно советская, отнюдь не безъязыка. Писатель тем и отличается от прочих «носителей языка», что способен замечать такие речения, имеет слух на них.

В «Инспекторе русского языка» рассказчица в шведской школе встречает негритенка, бойко говорящего по-русски:

 

«— Мой отец учился в Союзе, кончил Тряпку в Питере.

— Что кончил?

— Текстильный институт. А мама с Кубани, лимитчица».

 

Уверен, что это не выдумано, а «взято из жизни». Писательское умение в данном случае — услышать и запомнить. Бахтин: прозаик живет, всегда окруженный чужими голосами.

Рассказы, в которых у Толстой появляется «сюжет» вне этих языковых столкновений, «словечек», — слабее, проще. Она и есть писатель прежде всего словесный, языковой, а не фабульный. Настоящая, корневая ее школа — Лесков. Хотя ей ищут и, естественно, находят многие другие соответствия. Прежде всего вспоминают Довлатова; ей даже присудили премию его имени. Сходство, конечно, есть, и большое, но не коренное. Общее с Довлатовым — демонстрация обыденности советского абсурда: простенькие истории, в которых обнажается какая-то едва ли не космическая бездна. Но это сходство, решаюсь сказать, внешнее: Довлатов, притом что «словечек» у него достаточно, все же не этим держится, а «историей». И эти истории у Довлатова парадоксальнее, абсурднее, чем у Толстой. Понятно почему: рассказчик другой — интеллигент, но
с художественными амбициями и сильно пьющий; и персонажи, его окружающие, тоже сильно пьют. А у Толстой главная установка не на «историю» —истории довольно обычные, быт, так сказать, спокойный, — а на язык. Сюжет существует почти исключительно как мотивировка острых речевых столкновений. Наталия Толстая — «формалист». И она заставляет вспомнить еще один русский литературный случай — Василия Слепцова.

Его смутно помнят как автора эзоповской повести «Трудное время» (и не столько повесть, сколько расшифровку ее Корнеем Чуковским) и основателя пресловутой Знаменской коммуны (подробная история каковой — опять же у Чуковского). Кроме этой сомнительной повести Слепцов писал «сценки», демонстрируя великолепное умение передавать язык простонародья. Он не выдумал этот жанр, в нем в то же время писал Николай Успенский (хуже). Но есть у Слепцова рассказ «Питомка», который чрезвычайно высоко оценили, страшно сказать, Толстой и Чехов. И прочитав «Питомку», видишь, какая все это «внеш­ность» — все это народничество, и «передовая идеология», и «демократическая литература». Литература это литература и есть, без прилагательных. Никакое народничество Слепцову не мешало — естественно, и не помогало — быть писателем. И литература была для него — живая речь: на спевке церковного хора, в вагоне третьего класса, в разговоре барина с мужиками. Слух его на звуко-речь поразительный, но это все еще «сценки», а «Питомка» — уже литература. В ней есть сюжет, «история», но она делается литературой, потому что словесно обыграна: несчастная женщина представлена смешной. Это отсюда Чехов извлек урок: описывая горе, оставайтесь холодными, а то и найдите комический контраст. У Слепцова горе сделано косноязычным. Оно, как любовь у стародавних педерастов, не смеет себя назвать.

Наталия Толстая заставляет вспомнить о Слепцове, потому что этот прием представления несчастья в комическом обличье у нее постоянный и осознанный — притом что несчастные себя таковыми отнюдь не считают. Толстая по чеховскому завету, а скорее всего просто писательским инстинктом, не размазывает «чернуху», не разводит слезу. Приведу один пример из десятков других — рассказ «Гуманитарная помощь». Волонтерка разносит по бедняцким домам благотворительную одежду из Германии. В одном доме — слепой и безногий
с детства инвалид (подорвался на советском минном поле, которое после войны заставляли разминировать необученных подростков). И вот этот человек сделан, так сказать, «политически развитым»:

 

«— Вы бы поговорили с ним. Не думайте, он начитанный. Все книги для слепых перечитал. Лучше меня в политике разбирается.

— С экономики надо начинать, с экономики, — перебил ее Николай Иванович. — Старую разрушили, а новая не получается. Ездят по заграницам и карманы себе набивают».

 

У Слепцова несчастная косноязычна, у Толстой инвалид разговорчив и политически грамотен — ситуации контрастные, но формально тождественные, прием тот же. Такие примеры и приемы у нее сплошь, она вся на этом.

Ну вот еще только один — такой же контрастности: отставной полковник помог рассказчице избавиться от крыс в ее квартире:

 

«Замечено, что старые сталинисты отзывчивы и бескорыстны в быту, у многих золотые руки. Надо только не задевать дорогое для них прошлое.

Федор Захарович обошел мою квартиру, открыл стенной шкаф в передней, нагнулся, пошарил рукой и позвал меня. Там в глубине зияла дыра в два его кулака.

— Вот куда они убегают, уважаемая.

Через час сталинист вернулся с тазиком цемента, кульком песка и, кряхтя, заделал лаз.

— Надо друг другу помогать, правильно я говорю? А икону снимите, — он кивнул на святого Спиридона, висящего на стене. — Бога нет».

 

Известно, что русскому языку следует учиться у просвирен. Советский вариант — читать письма рабкоров: отсюда вырос Платонов. Наталия Толстая нашла сходный материал на нынешнем бесцензурье: объявления в газетах. В одном из них продается пальто цвета земля. Это все тот же «Котлован». Но, если тут это слово уместно, веселый.

Довлатов говорил, что свою новацию он видит в переведении солженицынской лагерной темы из морального плана в план абсурдистской комики. «Смешнее, чем Солженицын», — так и писали в американских рецензиях и в издательских аннотациях, и тут не только американская простоватость. Искусство должно быть «легким», «висеть в воздухе». На небе — другими словами. Рядом с ангелами.

Варлам Шаламов говорил, что в «Иване Денисовиче» — детский лагерь. Правильно, потому что это литература, и лучшая у Солженицына, а потому нет тут ни ужасов, ни морали. Там, где ужасы, литературы и не стояло, сам Шаламов яростно отрицал литературную природу «Колымских рассказов». И «Архипелаг ГУЛаг» — это не литература, «это другое», как любил приговаривать Толстой.

Меня всегда смущало то, что я не восхищался Довлатовым и недоумевал, как это видят его чуть ли не классиком. И однажды вспомнилась прочитанная у Л. Я. Гинзбург история. Профессор старой школы С. А. Венгеров присутст­вовал на докладе молодого Жирмунского об акмеистах, а после сказал в частном разговоре: «Я понимаю, Виктор Максимович, что это интересно — Гумилев, Ахматова, но как вы могли говорить о Мандельштаме?» — «А почему, собственно, нельзя о нем говорить?» — «Да я же знал его мамашу!»

Я тоже знал «мамашу» — Нору Сергеевну, мать Сергея. Это была чрезвычайно талантливая женщина, Сергей пошел в нее. Но это тоже мешало — слишком тесное знакомство, не было потребной эстетической дистанции, слишком много «записок Байрона».

Я начал понимать прелесть Довлатова, странно сказать, столкнувшись с его школой. Первой, кстати сказать, в этой школе была Анна Левина, тоже открытая «Звездой». Сейчас она вроде бы не пишет, а занимается в Америке каким-то более прибыльным делом. Наталия Толстая, увы, тоже не будет больше писать. Ее я не знал.

Я хочу сказать, что для правильной оценки писателя нужно забыть о человеке, потерять о нем память. Лучший писатель — это мертвый писатель.

Из рассказа «Полярные зори» — посещение местного музея боевой славы:

 

«— Здесь вы видите раскопки следопытов. Ордена, медали и кости. Ордена, которые вы тут видите, муляжи. У нас был взлом, и все награды украли.

— А кости?

— Кости и черепа настоящие».

Анастасия Скорикова

Цикл стихотворений (№ 6)

ЗА ЛУЧШИЙ ДЕБЮТ В "ЗВЕЗДЕ"

Павел Суслов

Деревянная ворона. Роман (№ 9—10)

ПРЕМИЯ ИМЕНИ
ГЕННАДИЯ ФЕДОРОВИЧА КОМАРОВА

Владимир Дроздов

Цикл стихотворений (№ 3),

книга избранных стихов «Рукописи» (СПб., 2023)

Подписка на журнал «Звезда» оформляется на территории РФ
по каталогам:

«Подписное агентство ПОЧТА РОССИИ»,
Полугодовой индекс — ПП686
«Объединенный каталог ПРЕССА РОССИИ. Подписка–2024»
Полугодовой индекс — 42215
ИНТЕРНЕТ-каталог «ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2024/1
Полугодовой индекс — Э42215
«ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ» группы компаний «Урал-Пресс»
Полугодовой индекс — 70327
ПРЕССИНФОРМ» Периодические издания в Санкт-Петербурге
Полугодовой индекс — 70327
Для всех каталогов подписной индекс на год — 71767

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27

Владимир Дроздов - Рукописи. Избранное
Владимир Георгиевич Дроздов (род. в 1940 г.) – поэт, автор книг «Листва календаря» (Л., 1978), «День земного бытия» (Л., 1989), «Стихотворения» (СПб., 1995), «Обратная перспектива» (СПб., 2000) и «Варианты» (СПб., 2015). Лауреат премии «Северная Пальмира» (1995).
Цена: 200 руб.
Сергей Вольф - Некоторые основания для горя
Это третий поэтический сборник Сергея Вольфа – одного из лучших санкт-петербургских поэтов конца ХХ – начала XXI века. Основной корпус сборника, в который вошли стихи последних лет и избранные стихи из «Розовощекого павлина» подготовлен самим поэтом. Вторая часть, составленная по заметкам автора, - это в основном ранние стихи и экспромты, или, как называл их сам поэт, «трепливые стихи», но они придают творчеству Сергея Вольфа дополнительную окраску и подчеркивают трагизм его более поздних стихов. Предисловие Андрея Арьева.
Цена: 350 руб.
Ася Векслер - Что-нибудь на память
В восьмой книге Аси Векслер стихам и маленьким поэмам сопутствуют миниатюры к «Свитку Эстер» - у них один и тот же автор и общее время появления на свет: 2013-2022 годы.
Цена: 300 руб.
Вячеслав Вербин - Стихи
Вячеслав Вербин (Вячеслав Михайлович Дреер) – драматург, поэт, сценарист. Окончил Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии по специальности «театроведение». Работал заведующим литературной частью Ленинградского Малого театра оперы и балета, Ленинградской областной филармонии, заведующим редакционно-издательским отделом Ленинградского областного управления культуры, преподавал в Ленинградском государственном институте культуры и Музыкальном училище при Ленинградской государственной консерватории. Автор многочисленных пьес, кино-и телесценариев, либретто для опер и оперетт, произведений для детей, песен для театральных постановок и кинофильмов.
Цена: 500 руб.
Калле Каспер  - Да, я люблю, но не людей
В издательстве журнала «Звезда» вышел третий сборник стихов эстонского поэта Калле Каспера «Да, я люблю, но не людей» в переводе Алексея Пурина. Ранее в нашем издательстве выходили книги Каспера «Песни Орфея» (2018) и «Ночь – мой божественный анклав» (2019). Сотрудничество двух авторов из недружественных стран показывает, что поэзия хоть и не начинает, но всегда выигрывает у политики.
Цена: 150 руб.
Лев Друскин  - У неба на виду
Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.
Арсений Березин - Старый барабанщик
А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.
Игорь Кузьмичев - Те, кого знал. Ленинградские силуэты
Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.
На сайте «Издательство "Пушкинского фонда"»


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru

Почта России