ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

Александр  Рубашкин

«Я, разумеется, отказался»

К 90-летию Федора Абрамова

Я знал Федора Абрамова с 1948 года. Он уже поступил в аспирантуру, а мы учились на втором курсе отделения журналистики филфака ЛГУ. Мрачноватый, невысокий, черноволосый, косолапивший (оказалось, после ранений) молодой человек обращал на себя внимание безулыбчивой сосредоточенностью. Я долго ходил в отцовском кителе, пиджака не имел, а Федора помню уже в пиджаке.

Весной 1949 года, в начале апреля, ученый совет филологического факультета проходил почему-то в главном университетском зале. Необычным казалось и то, что занятия на филфаке отменили и на совет были приглашены студенты. На наших глазах и как бы при нашем участии «прорабатывали» известных профессоров. Речь шла о четверых. Двое — Григорий Александрович Гуковский и Виктор Максимович Жирмунский сидели на сцене, а вот Марк Константинович Азадовский и Борис Михайлович Эйхенбаум не были из-за болезни. Прежде чем вся эта вакханалия дошла до этого зала, выплеснулась наружу, шли всяческие партийные бдения — курсовые, факультетские — в нашем здании на Неве.

Среди студентов и аспирантов фронтовиков было немало членов партии (беспартийные в своем большинстве профессора их побаивались), которые призваны были «разоблачать» своих учителей — «космополитов». Как я узнал позже, Федор Абрамов тогда не оправдал надежд: недостаточно остро критиковал профессора Григория Абрамовича Бялого, одного из наших общих любимцев. Федор попенял ему, что тот в своих лекциях мало опирается на работы революционных демократов. Партком был недоволен… Но вернусь к ученому совету, где мы должны были услышать (и не услышали!) покаянные речи выдающихся наших ученых, зато были свидетелями прокурорских выступлений партийного активиста, доцента Г. П. Бердникова.

Абрамов не выступал, но и моих тогдашних чувств — смятения, возмущения и страха — разделить не мог. Он верил «официозу». Вася Деменков — студент-старшекурсник, маленький жалкий человечек — гремел с трибуны правее сцены, поучая профессоров, которые-де не могут предъявить труды, достойные времени. Бердников требовал к ответу Г. А. Гуковского, а он слова не взял, но по его репликам было видно неприятие подобной «критики». Достойно выступил В. М. Жирмунский, настаивая: знать и любить достижения европейской и мировой культуры — не означает преклоняться перед Западом.

Вечером я рассказывал обо всем этом отцу и дал прогноз: Гуковского пожурят и оставят в покое, а Жирмунского посадят. Оказалось — наоборот. Об этом ученом совете мы как-то вспомнили с Абрамовым лет через двадцать. Я спросил, верил ли он в существование «космополитов»? Тот ответил утвердительно, поскольку получалось, что вот они, фронтовики воевали, отстаивая родную культуру, а тут, как им объяснили, профессора не ценят русскую литературу, видят в ней «заимствования».

В 1969 году Абрамов смотрел на мир иначе, понимая, кем были его учителя.

 

После окончания университета (1952) я в нем бывал редко, аспирантуру (заочную) кончал в Пединституте. Абрамова не встречал, а вспомнить о нем заставила его статья в «Новом мире» — «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе». Глазам своим не поверил. Для 1954 года это был прорыв: молодой кандидат наук камня на камне не оставил от всех этих «кавалеров золотой звезды». Трезвый взгляд, точные формулировки, хотя не обошлось без некоторых идеологических штампов. Много позже я узнал, как «прорабатывали» Федора, требовали покаяния за мнимые ошибки, грозили отлучить от университета. Его бывший научный руководитель профессор Л. А. Плоткин прямо сказал ему: партия требует — надо подчиниться. А думать можно, что хочешь. Может быть, Абрамов и не признал бы статью «ошибочной», если бы не чувствовал свой долг перед литературой: втайне почти ото всех он писал свой первый роман, выкраивая время от подготовки к лекциям и ото сна.

Это покаяние было последним. Когда Абрамов утвердился в писательстве, он уже стоял на своем. Но еще до журнальной публикации («Нева», 1958) его романа в 1956-м мы неожиданно встретились с Федором в «Лениздате». Я работал там «внештатно», помогал заведующему литературной редакцией Петру Федоровичу Копытину. Однажды сидел в редакции один, когда явился Абрамов. Узнав, что начальника моего нет, был растерян. Вытащил из большой сумки папку, сказал, что вот принес свой роман. Про­сил при нем зарегистрировать рукопись. Я раскрыл папку, посмотрел на количество страниц и все отметил, как полагается. Абрамов не спросил о моих делах, я тем более ничего не спрашивал. У него, завкафедрой совет­ской литературы, вроде бы все в порядке... Была, была у меня возможность сразу прочитать первую книгу будущей тетралогии «Братья и сестры». Но я об этом и не подумал. Мало ли теперь пишут? Одно дело статья, ему удавшаяся, другое — роман. Через два года я прочитал роман в «Неве», увидел незнакомый мир и лю­дей, далеких от меня, но привлекающих к себе. Это все написал их земляк, любящий свое Пряслино и взращенный им. С той поры ничто написанное Абра­мовым не проходило мимо меня.

 

Я уже был кандидатом наук, работал в Доме книги, в издательстве «Советский писатель», когда встретился с Абрамовым на лестнице в Доме писателей. Мы кивнули друг другу, он сказал, что идет в секретариат, где сейчас будет решаться его «жилищный вопрос». Я заранее поздравил, а он как-то отчуж­денно выразил сомнение. И тут вместо «Федора» у меня впервые получилось «Федор Александрович», а значит, «вы». Что ж, так тому и быть.

Потом уже я понял, как переменчив он бывал, сколько оттенков настроения испытывал. В течение дня мог радоваться удачно написанной странице, а потом сказать, что ничего путного не вышло. И в своих отношениях — то неожиданно раскрывался, то был подозрительным. Не сош­лись бы наши пути, если бы не опала, обрушившаяся на Абрамова в 1963 го­ду. Я воспринял его беду, как свою. Говорю о реакции власти на очерковую повесть «Вокруг да около». История эта широко известна, как и организа­ция сверху «письма земляков» с поучениями автору («Куда зовешь нас, зем­ляк?»). Абрамова обвинили в потворстве «частно-собственническим настроениям».

Писатель не предполагал последствий этой публикации в журнале «Нева». Между тем, многие готовы были ее поддержать. В газете «Известия» в номере от 28 января предполагалась публикация большого одобрительного отклика публициста М. Хитрова — «Вокруг главного», но по сигналу из ЦК он был снят, о чем пи­сателю сообщил автор, послав Абрамову известинские гранки. Так Абрамов узнал о приближении грозы, после которой его не печатали четыре года. Федор ценил поддержку, оказанную ему в ту пору, когда пришлось жить на одну зарплату жены, доцента университета. Он потерял возможность помогать многим своим землякам.

Долго не удавалось мне вступиться в печати именно за эту повесть Абра­мова. Когда это случилось и мы увиделись, он сказал, что сослался на мою статью в «Сибирских огнях» в письме к П. А. Демичеву, секретарю ЦК партии. Так или иначе, сначала сняли запрет на публикации произведений Абрамова, а затем оказалось, что не столь «вредны» и «Вокруг да около». Правда извинений писателю, на чем я настаивал в статье, не последовало. «ЦК не может ошибаться!»

Абрамов говорил о той поддержке, которую оказывал ему в шестидесятые А. Твардовский, хотя в ту пору у журнала «Новый мир» непри­ятности не переводились. Помню, как на месяцы задерживались номера журна­ла. А тут еще Абрамов со своим романом «Две зимы и три лета» и особенно с повестью «Пелагея». Преданность Абрамова Твардовскому принципиально развела его с тогдашними гонителями опального журнала, авторами «подметного» письма в «Огонек». Федор Александрович рассказывал, как решалась судьба лучшей его повести. Предстояло вы­брать, что для него важнее — «литература», то есть публикация «Пелагеи», или Государственная премия. Автор «Нового мира» предпочел литературу. А с премией (уже за трилогию) пришлось подождать несколько лет. Когда она пришла (1975), Абрамов воскликнул, что теперь он может «шумнуть».

В последние лет пятнадцать его жизни мы были дружны с ним и его женой Людмилой Владимировной Крутиковой, которую я всегда зову Л. В. Он же на­шел способ обойтись вообще без моего имени. И по телефону и в личном общении называл «Ильичем». Он часто звонил, мы одновременно ездили в февральско-мартовское Комарово. С лыжными прогулками вдоль зали­ва, с различными разговорами-спорами. Иногда всплывали тяжелые стороны его взрывного характера — пристрастность, необузданность. Мог вскоре после дружеских откровений пройти, едва заметив, или прилюдно обругать свою жену. Потом пытался объясниться. Примерно так: «Я могу ни за что наго­ворить разного, а потом терзаюсь, а вы обидите, даже не заметив».

Ссор меж нами не случалось, но еще одну сценку запомнил. Я сказал, что мы, возможно, и разговаривать с ним не будем, но это не изменит моего от­ношения к нему. Абрамов удивился — с чего это. Я ответил, что он человек не­воспитанный, а я терпеть не буду. На его возражения — мол, он из патриар­хальной семьи, я сказал, что и в такой семье бывает разное. Продолжения эпизод не имел.

Как-то он сказал, что ему обо мне плохо говорили. Я спросил — когда. Он, удивившись, ответил: вчера. Я парировал: а мне о вас каждый день. И это было правдой. Напоминали о его работе в СМЕРШе, об участии в борьбе с «космополитами», о подписи (вынужденной) под статьей Н. Лебедева в «Звез­де» 1949 года. Я ничего из этого не назвал, но смысл моего ответа значил: вас знаю, ценю, решайте сами — что для вас важней, собственное отношение или чьи-то наветы. Больше подобного я от него не слышал.

Все же мне дорого обходилась дружба с Абрамовым. Не хотели понять, как изменился он в своем писательском становлении, как вырос. Однажды критик Д. Молдавский, имевший счеты с бывшим однокашником, подарил мне стишок. Его смысл — вот, мол, Рубашкин пишет об Эренбурге и… об Абрамове. Мой критик видел в этом непоследовательность. Знал бы Молдавский, как точно, образно оценил Абрамов военно-литературную работу Ильи Эренбурга: «Этот писатель… был в дни войны попом русского воинства».

Для меня важно свидетельство учительницы и литератора Натальи Долининой, дочери репрессированного в 1950 году Г. А. Гуковского. Ей казалось, что в этой истории «замешан» Абрамов. Наталья рассказала мне, что, увидев после реабилитации отца его «дело», убедилась в необоснованности этих подозрений. Пошла к Федору, извинилась, а он предложил выпить за примирение. При этом никто не отрицал факт участия коммуниста Абрамова в «борьбе с космополитизмом» на тогдашнем филфаке. Сам он об этом сожалел.

Однажды вдруг возник у Абрамова «подозрительный» интерес к моей биографии, точнее к году моего рождения. Что-то ему почудилось. Я назвал свой 1930 год, и он успокоился. Значит, в 1941-м мне было одиннадцать, и я не «уклонился» от выполнения гражданского долга. Абрамов едва не погиб осенью 1941-го, для него не воевавшие были людьми чуждыми. Возможно, это относилось к Д. Молдавскому. И уже точно — к литературоведу, профессору А. И. Хватову. Абрамов говорил, что тот у тещи да на блинах всю войну провел в далеком Якутске. Даже своему научному руководителю, ставшему в годы войны доктором наук, пенял, что тому не следует, не нюхав пороху, писать книгу о военной ли­тературе (Л. А. Плоткин был ровесником его старшего брата Николая, погибшего на войне).

Участие человека в войне, боевые награды, порой застили для Абрамова, да и не только для него, последующее поведение. Не сразу изменил он отно­шение к П. С. Выходцеву, который оказался малодостойным человеком. По тем же причинам, как сообщила мне вдова Твардовского Мария Илларионовна, поэт отошел от пушкинодомского доктора наук, который писал о нем диссертацию. П. Выходцев, В. Ковалев, Л. Ершов, А. Хватов давали «образцы» казенной критики в своих «патриотических» размышлениях о «листьях и корнях». Абрамовская проза шла в ином направлении, в русле тогдашнего «Нового мира».

Абрамов, «деревенский мужик», мог проявить такт и бережное отноше­ние к людям, вроде бы внутренне не близким ему, а главное, оказать поддержку без всяких просьб. Он помог публикации стихов выдающегося германиста, про­фессора В. Г. Адмони. Отмечал военную прозу А. Г. Розена, который, будучи «белобилетником», прошел через войну и блокаду.

Что уж говорить о моих делах. В 1971 году я ушел из издательства «Советский писатель», где был старшим редактором, на «вольные хлеба». Для критика эти «хлеба» не были тучными. Через некоторое время позвонил Федор и, как один из секретарей нашего Союза писа­телей, сообщил, что мне предложат вести в Доме писателя литконсультацию. Это была небольшая, но ежемесячная поддержка. Но однажды мне в очередной четверг не захотелось ехать из Комарово в город. Я поделился этим с Абрамовым, жившим тогда, как и я, в Доме творчества. И получил отповедь моего «работодателя». Мол, невелик труд и съездить. Работа то­го стоит. Я, конечно, поехал.

Еще реальней была помощь в отношениях с моим бывшим издательством. Позвонив в очередной раз, Абрамов спросил о моих делах, а я сказал, в сердцах, что воюю с «Советским писателем». Абрамов огоро­шил меня. Мол, война закончилась, идите к директору Г. Ф. Кондрашову и подпишите договор. Тут я вспомнил мой разговор в Комарово о представлен­ной рукописи и неясной ситуации. Значит, «за моей спиной» без вся­ких просьб Абрамов переговорил с издательским начальством. Он не толь­ко защитил меня, но преодолел сопротивление. Оказывается, главный редак­тор, мой университетский сокурсник, был против. Объяснил тем, что у ме­ня уже один договор есть: по просьбе редакции переписываю книгу критика Раисы Мессер о писателе-фронтовике В. Канторовиче, погибшем в июне 1941 года. Я лишь выручал издательство и, несмотря на совместный договор, отказался от соавторства. Абрамов напомнил директору о своем секре­тарстве в Союзе писателей СССР. К сожалению, моя книга «Пристрастия» (1985) вышла после ухода Федора Александровича. Была в ней и статья «В мире героев Федора Абрамова».

Не только Абрамову приходилось вступаться за меня. Он и сам нуждался в защите. Во второй половине шестидесятых и позже его лучшие произведе­ния («Пелагея», «Дом») вызывали резкое осуждение. Их на дух не принимали не только «Наш современник», но и «Звезда». Как-то главный редактор «Звезды» Г. К. Холопов, у которого я печатался, сказал мне, что собирается выступить с разносом абрамовской прозы на пленуме горкома партии. Человеком Холопов был не злобным и, возможно, он просто не смог увидеть художественную силу и правду, скажем, абрамовской «Пелагеи». Я сказал Георгию Константиновичу со всей прямотой, что после такого выступления он «костей не соберет», что они с Абрамовым, как литераторы, находятся в разных весо­вых категориях. Не думаю, что только из-за этой моей реплики Холопов не высту­пил. Меня же он по-прежнему привечал в своем издании.

Абрамов постарался забыть об отвергнувшем «Пелагею» журнале. Лишь после его смерти появлялись в холоповской «Звезде» отклики на посмертные издания произведений писателя.

В семидесятые Абрамов стал одним из авторитетных ленинградских писа­телей. Его наконец начали делегировать на писательские съезды. Ему предложили возглавить писательскую организацию города, но он, как и Гра­нин с Дудиным, лишь недолго составлявшие руководящий дуумвират, предпочел работу творческую. Тогда обком партии обязал выдвинуть на долж­ность первого секретаря нашего СП кандидатуру поэта А. Н. Чепурова. Но и при нем многие из принимаемых решений зависели от трех «Александровичей» — Абрамова, Гранина, Дудина. Все же общаясь с этими секретарями, я замечал некоторую несовместимость двух наших прозаиков, хотя они это отрицали. Я говорил Федору: вот Гранин побывал в Австралии, потом в Японии. Какие разные, яркие книги он написал. Следы ваших поездок менее заметны. Но как впечатляют характеры ваших старух и образ пекарихи Пелагеи. Что вам делить?

Подвергавшиеся давлению власти Абрамов и Гранин, как и еще некото­рые писатели, стремились в той ситуации сохранить самоуважение. Оба не подписали письма, обличающие академика А. Д. Сахарова. Оба не восхваляли «прозу» тов. Л. И. Брежнева. Выразили свое отношение к преследованию уче­ного и переводчика Е. Г. Эткинда: не явились на заседание секретариата СП. В Смольном в связи с голосованием «по Солженицыну» (исключение из писательского Союза) Гранину и в ЦК Абрамову (обвиняли автора романа «Дом» в «антисоветизме») грозили исключением из СП, а значит, невозмож­ностью продолжить литературную работу.

Абрамов не одобрял вступления наших войск в Афганистан. Открыто об этом не заявлял, но мне говорил: «Зачем мы туда полезли?» Об этом писал в своем дневнике, опубликованном его вдовой. Не без коле­баний, но открыто Абрамов поддержал обращение Солженицына к писатель­скому съезду (1967), требующего отмену цензуры. В связи с публичным осуждением Сахарова Абрамов замечает в дневнике: «...цепная реак­ция подлости. Или это установка сделать всех подлецами?» А о предложе­нии «откликнуться» на публикацию за рубежом взрывного солженицинского «Архипелага ГУЛаг» констатировал: «Я, разумеется, отказался».

 

Едва ли не самый важный разговор был у нас об отношении Абрамова к своим земля­кам. Возник он совершенно неожиданно, когда я «откликнулся» на эмиграцию начала семидесятых. Я сказал, что понимаю, если уезжают из страны из-за угрозы политических репрессий или невозможности прокормить семью, но не за «длинным рублем». Абрамов решительно возражал. Он горячо настаивал на том, что человек должен иметь шанс на лучшую долю, возможность проявить свои способности, рискнуть. Ведь у каждого — одна жизнь. Говорил мне, что он, Абрамов, не может без своей Верколы, для него это лучшее, самое красивое место на земле. И дорогие ему люди, почти родственники. В начале весны он, как птица, готовится к полету на север, в свою деревню на берегу Пинеги, которую всю прошел от истоков до устья. Он говорил мне, что я, городской житель, с рождения имел множество пре­имуществ — музеи, театры, впитал атмо­сферу столичного города. А его земля­ки, как и он, в большинстве своем дальше Карпогор не ездили. Сам он в восемнадцать лет впервые увидел поезд. Он сказал, что не считает себя самым способным из веркольцов, но кто-то погиб, кто-то спился, не доучился. И не только ради себя, но и ради них он так упрямо пробивался к знаниям, творчеству.

Абрамов хотел, чтобы Россия (он подчеркивал, что до войны это слово бы­ло почти запретным) узнала о веркольцах из его книг. Еще ему хотелось, что­бы мы, получившие с рождения «пожизненный кредит», поняли всю меру страданий русской деревни. Конечно, говорил он, страшны потери интеллигенции, видных военных, людей выдающихся, талантливых, загубленных в 1937-м и в другие годы. Но о них хоть память осталась. А миллионы крестьян гибли безымянными. Эти жертвы голода, раскулачивания, беспаспортные батраки не участвовали в политических спорах. Они могли бы поднять своих детей, накормить страну, их горе до поры мало кого трогало.

Как-то при мне калининградский писатель Сергей Снегов рассказывал Абра­мову о своей поездке в деревню в 1930 году. Тогдашний двадцатилетний жур­налист увидел как при нем выволакивают из дома сильного, еще не старого мужика с орденом Красного Знамени на куртке. Шло раскулачивание.

Мужик вырывался из рук милиционеров, кричал о своих заслугах перед революцией, а увидев паренька-соглядатая, готов был наброситься на него. «Такие, как вы…», — кричал он, видя в молодом Снегове чуть ли не главного обидчика. Федор отнесся к этому рассказу неожиданным образом. Он сказал, что любой «свидетель» заслужил гнев «кулака». Будущий писатель десятилетним, в том самом году, узнал, каково быть мальчишкой из семьи «середнячки», да еще «безотцовщиной».

Круг общений Абрамова был широчайшим. Особенно среди литераторов и ху­дожников. Он ведь и сам под влиянием своего друга еще студенческой поры Моисея (Мики) Кагана перешел с филфака на истфак для изучения искусства, но потом вернулся. Литература оказалась для него важнее. Но самыми близкими оста­лись два художника. Федор Федорович Meльников (его называл «другом номер один», который знал жизнь тезки до подробностей, слушал первые варианты его со­чинений) сделал иллюстрации к абрамовским рассказам и надгробный памятник в Верколе. Не один год 28-го, а когда выдавалось — в 29-й день февраля, я видел, как первый друг с некоторым усилием поднимается на третий этаж комаровского Дома творчества с букетиком цветов. Мне казалось, что он смягчал своим постоянством и бескорыстием суровый северный характер Абрамова.

Вторым другом-художником был Евгений Демьянович Мальцев. Его самого хотелось смягчать. В отличие от Мельникова он был деятельным общественным человеком. От Абрамова Мальцев полу­чил указания на случай трагического исхода операции. А своему другу по жизни и без всяких «номеров» — Людмиле Владимировне, Люсе — сказал горестно-просто: «Живи за двоих».     

Я бы назвал еще двух людей, которых Абрамов, среди немногих, упоминал в дневниковых записях — Адриана Владимировича Македонова, репрессированного в Смоленске тридцатых, друга молодости А. Твардовского. Это Македонов сумел через вторую профессию — геолога, вернуться в литературную критику. Бескомпромиссный человек не могучей внешности становился «аки лев», выступая на писательских пленумах и собраниях. Он громил литературных черносотен­цев, называя черное черным. Македонов позволял себе давать Абрамову советы, на которые бы никто не решился. Своим примером он подталкивал друга к дейст­вию. И тот действовал.

Писатель оценил профессионализм, а потом и полюбил преподавателя теат­рального института Льва Додина, поставившего вместе с Аркадием Кацманом студенческий спектакль по прозе Абрамова. Л. Додин мечтал о собственном театре, костяком которого должны были стать выпускники одного курса, участ­ни­ки спектакля по роману Абрамова, но этого не хотели тогдашние ле­нинград­ские власти. Заболев идеей создания нового театра, писатель при­ходил в Смольный и наивно спрашивал партийных кураторов, мол, почему это Льву Абрамовичу не даете возглавить театр. Неужели потому, что он — еврей. Так ведь талантливый!

Я не привожу здесь прямую речь Абрамова, но мне он излагал происходив­шее именно так. Узнав о подобных речах и, главное, позиции писателя, не­которые бывшие друзья корили Абрамова (дескать, он «продался») в таких выражениях, что тот бросал телефонную трубку.

Мне довелось почувствовать, как хотели «улучшать» Абрамова, даже после его ухода. Помню, я написал рецензию на вышедшую посмертно книгу публи­цистики «Чем живем-кормимся». Назвал имена некоторых деятелей культуры, заслуживших высокую оценку в его статьях и выступлениях. В журнальном номере «выпало» имя Наума Яковлевича Берковского.

Не будучи лично близким с Ольгой Берггольц, он испытывал к ней чувст­во блокадного братства, сам лежал в госпитале — в холодной аудитории ис­торического факультета университета зимой 1941/1942 года. Выступление Абрамова на похоронах поэтессы (1975) имело большой общественный отклик. Абрамов сказал, что Берггольц прошла через все беды своего времени, под­черкивая не только ее подвиг. Даже слова о том, что прощание с блокад­ной музой могло быть не в маленьком зале (гостиной) Дома писателя, а «в самом сердце Ленинграда — на Дворцовой площади» — звучали вызовом властям, не позволившим похоронить поэта на «ее кладбище» — Пискаревском. Hе от этих ли «запретителей» бежал Абрамов, когда настал его час?

В начале осени 1982-го Абрамов тяжело заболел («эхинокок»). Пережил опера­цию на легком. Болезнь отступила. Теперь предстояли радостные хлопоты. Он получил квартиру в доме на Петроградской стороне. Окна его кабинета смотрят на первый домик Петра Великого, в нескольких десятках метров от берега Невы. «Фатера», как он говорил, была четырехкомнатная, «адмиральс­кая», с большим холлом. (В доме и впрямь жили адмиралы.) Возможно, это была «компенсация» за отказ в приобретении дачи. Людмила Владимировна попросила меня приглядеть за вещами во время переезда. Квартира каза­лась слишком «масштабной» для субтильного Абрамова, но я радовался за него искренне — ему пришлись по душе мои шутливые строки:

 

Возле царского двора

Свой поставил Дом,

Смотрит Федор на Петра

Слышит пушек гром.

Где-то в прошлом стольный град,

Славная игра.

Смотрит сквозь века назад

Федор на Петра.

 

Нам не дано предугадать... Из шести оставшихся ему месяцев жизни почти два ушли на последние рассказы и отдых в Комарово, поездку в Москву (по пути в Испанию, до которой не довелось доехать). Потом — возвращение в Питер и больничная койка, неподалеку от нового дома.

Второго мая, отпущенный на праздничные дни, он, лежа на брошенном на пол матрасе, говорил о безнадежности своего положения.

Последняя наша встреча в больнице — 11 мая. За день до операции Л. В. попросила побыть, пока он лежал под капельницей. Он спрашивал о моих занятиях. Я ска­зал, что написал рецензию на книгу А. Крона, посвященную подводнику А. Маринеско. Спросил, как я ее назвал. Я ответил — «Из подвига — не вы­честь». Смысл был в том, что героя-моряка не оценили из-за проступка, «снизившего» значение подвига. Абрамов щедро похвалил. Говорил спокойно, твердо. Наш разговор прервало появление Евгения Мальцева. Я попрощался с Абрамовым, пожелал ему успеха на завтра и выздоровления. Он сказал, что верит «Ильичу», то есть мне. Ушел я успокоенный. На другой день, 12 мая, после операции сказали, что она прошла удачно. А в ночь на 14-е его не стало.

Ленинград, ставший второй родиной Абрамова, прощался с ним в Доме писателя на улице Воинова, где обкомовская дама, крашеная блондинка, не хотела, чтобы выступал Л. Додин. Кажется, по иронии судьбы, фамилия ее бы­ла Жданова. Вмешалась вдова писателя, и режиссеру дали слово. Потом мы летели в Архангельск, и уже другим самолетом — в Карпогоры. Через этот поселок шли за гробом по деревенской мостовой. В ночь на 19 мая машины пошли в Верколу. В местном клубе с утра соб­ралась вся деревня и гости из Архангельска, Вологды, Москвы и Питера. После прощания процессия растянулась по главной деревенской улице в сторону абрамовского дома, что стоит на угоре над Пинегой. Здесь путь пи­сателя завершался.

В этот день солнце стояло над Верколой, но дул северный ветер. Над деревней пролетел самолет и покачал крыльями. Я помню горестные лица В. Солоухина, В. Белова, А. Туркова, Г. Горышина, И. Золотусского, вдовы писа­теля. Помню, как Белов прочитал стихи вологодской поэтессы Ольги Фокиной, посвященные Федору Александровичу: «Твоему сыну, Веркола, / Приусталось, призаснулось. / Поцелуй его в лоб высок, / Постели ему бел песок, / Огради его дернышком / От дождя и от солнышка…»

На поминках заметнее гостей были неутешные земляки. Они знали, чем обязаны Абрамову, как и он знал, почему хотел быть «ближе к милому пре­делу». Отдав долг родной земле, он вернулся домой.

 

 

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Поскольку все типографии остановились на месяц, мы не имеем возможности вывезти уже готовый тираж № 3 и разослать его подписчикам. То же самое очевидно случится и с апрельским номером, который должен был печататься в эти дни. Пока что оба номера мы полностью вывешиваем на сайте «Звезды» и в ЖЗ. Как только типографии возобновят работу, мы вас оповестим. В любом случае все выпуски журнала за этот год будут подготовлены. Сейчас редакция работает над майским номером.
С надеждой на понимание
Редакция «Звезды»
Презентация новой книги Елены Дунаевской "Входной билет" переносится.
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.
Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru