ЛЮДИ И СУДЬБЫ

 

Игорь АРХИПОВ

М. В. РОДЗЯНКО: ВТОРОЙ ЧЕЛОВЕК
«ДУМСКОЙ МОНАРХИИ»

«Второй человек государства», «выразитель народной воли», посредник между обществом и верховной властью — на такую роль претендовал Михаил Владимирович Родзянко, возглавлявший Государственную думу в 1911—1917 годах. В преддверии Февраля 1917-го Родзянко — очевидно, самая заметная политическая фигура общероссийского масштаба (не относящаяся к высшей бюрократической элите), — воспринимался мифологизированным общественным сознанием зачастую как чуть ли не «заговорщик» и «организатор революции».

В действительности Родзянко оказался одним из тех умеренных, либеральных политических деятелей, которые вследствие своеобразных взаимоотношений власти и общества — непростых, лишенных взаимного доверия и нацеленности на конструктивное сотрудничество, — претерпели весьма любопытную, исторически знаковую метаморфозу. В силу своего мировоззрения, социокультурных традиций, принадлежности к «буржуазно-помещичьей» среде октябрист Родзянко изначально был вполне лоялен власти. Вступив на путь большой политики, Михаил Владимирович, психологически не лишенный честолюбивых амбиций, поначалу совсем не был настроен на конфронтационный стиль поведения. Но политическая логика вы­двигала Родзянко в первый ряд лидеров оппозиции. Убежденный монархист, он прилагал усилия к сохранению «исторической власти», в том числе пытаясь подталкивать ее на путь либеральных реформ и конституционализма. Спикер Родзянко считал это своей главной миссией. Крушение государственного порядка императорской России в дни Февральской революции он воспринял и как свою личную трагедию.

Непродолжителен и обманчив был внешне эффектный политический триумф, который пришлось пережить Родзянко сразу после Февральского переворота. Среди ведущих лидеров эпохи «думской монархии» Родзянко стал первым, кто был вытеснен из сферы реальной политики. В условиях новой политической конъюнктуры Михаил Владимирович оказывался уже неподходящей для лидерства фигурой. Виной тому не только закрепившийся за Родзянко имидж «верноподданного оппозиционера» и его политические взгляды (казавшиеся в новой обстановке чрезмерно «правыми»), но и особенности характера, манеры общения с другими деятелями. И впоследствии некоторые его оппоненты задумывались: возможно, не стоило пренебрегать популярностью и авторитетом Родзянко и Государственной думы — политическим ресурсом, который имелся в распоряжении либерально-демократической элиты к моменту вступления страны в непредсказуемую и драматичную эпоху «Свободной России».

 

Партийный выдвиженец

Родзянко родился в семье богатых помещиков Екатеринославской губернии 31 марта 1859 года. По окончании Пажеского корпуса Михаил Владимирович начал службу в лейб-гвардии Кавалергардском полку, но уже через четыре года, в 1882 году, в чине поручика отказался от военной карьеры. Это нарушало семейную традицию. Дед Родзянко вышел в отставку генерал-майором корпуса жандармов, а отец дослужился до чина генерал-лейтенанта, был помощником шефа корпуса жандармов в Петербурге. Но у Родзянко имелось оправдание. Женившись на княгине Анне Николаевне Голицыной, дочери сенатора и обер-гофмейстера двора, он решил посвятить себя семье, а также хозяйственным заботам (лично Михаилу Владимировичу принадлежало около полутора тысяч десятин земли).

Последующее «хождение» Родзянко в политику — типично для многих деятелей его круга. Либеральный и просвещенный хозяин, он изначально испытывал склонность к общественной работе. Михаил Владимирович был почетным мировым судьей, предводителем уездного дворянства, гласным уездного и губернского земства, а в 1900 году его избрали председателем губернской земской управы1. Участвуя в земско-городских съездах, Родзянко сблизился с лидерами либерального движения Д. Н. Шиповым и М. А. Стаховичем. В 1905 го­ду вместе с ними он стал одним из создателей партии «Союз 17 октября».

Родзянко импонировал «прагматизм» октябристов, привлекало то, что они, не увлекаясь политическими теориями и идеологией, пытались в духе времени, с учетом происходивших в российском обществе изменений отстаивать конкретные интересы крупного бизнеса и землевладельцев. В 1906 году Родзянко был избран от Екатеринославского земства в Государственный совет, а год спустя, при поддержке октябристов, стал депутатом III Государственной думы.

В Думе Родзянко «звезд с неба не хватал», хотя и занимал ответственные позиции. Земельная комиссия, возглавляемая Михаилом Владимировичем, относилась к числу ключевых — с учетом проводимых П. А. Столыпиным реформ, всецело поддерживавшихся октябристами. В марте 1910 года, когда А. И. Гучкова — лидера фракции и партии октябристов — избрали председателем Думы, Родзянко возглавил бюро фракции. И неизвестно, как сложилась бы его политическая судьба, если бы в марте 1911 года не грянул «конституционный кризис». Гучков ушел в отставку, протестуя против того, что Столыпин ради принятия весьма прогрессивного закона о западном земстве распустил на три дня Думу и Госсовет (такую возможность давала ст. 87 Основных законов Российской империи). Но, продемонстрировав принципиальность, октябристы не собирались отказываться от поста спикера. В качестве преемника Гучкова выдвинули Родзянко — представителя правого крыла октябристов, за которого проголосовало октябристско-кадетское большинство Думы (199 избирательных шаров при 123 неизбирательных). Другой компромиссной фигуры на тот момент не было.

Карьерный взлет Родзянко для многих его коллег оказался сюрпризом. «М. В. Родзянко мог бы повторить про себя русскую пословицу: без меня меня женили», — отмечал лидер кадетов П. Н. Милюков. «В сущности, Михаил Владимирович был совсем недурным человеком, — вспоминал Милюков. — Его ранняя карьера гвардейского кавалериста воспитала в нем патриотические традиции, создала ему некоторую известность и связи в военных кругах; его материальное положение обеспечивало ему чувство независимости. Особым честолюбием он не страдал, ни к какой „политике“ не имел отношения и не был способен на интригу. На своем ответственном посту он был явно не на месте и при малейшем осложнении быстро терялся и мог совершить любой неловкий поступок. Его нельзя было оставить без руководства…»2

Михаил Владимирович часто становился объектом сатиры и просто насмешек коллег. Поводы для иронии над собой Михаил Владимирович давал даже своим внешним обликом — запоминающейся грузной фигурой, громким раскатистым голосом; и неслучайно его звали «толстяком», «барабаном», «самоваром» и т. п. Была хорошо известна, к примеру, эпиграмма В. М. Пуришкевича:

 

Родзянко Думе не обуза,

Но, откровенно говоря,

Нам головой избрали пузо

Эмблему силы «октября»3.

 

Личность Родзянко начала вызывать широкий общественный интерес после того, как его избрали председателем Думы. Для знакомства с бытом спикера репортеры ходили на экскурсии в роскошный особняк на Фурштатской улице, д. 20, который Родзянко приобрел, став депутатом Думы. Так, репортер «Огонька» рассказывал: «Гостиная М. В. носит печать изысканного вкуса. Ничего аляповатого. Строгий, выдержанный стиль подлинного „Ампир“. Взгляд невольно останавливается на многочисленных миниатюрах, которым позавидовал бы любой коллекционер. Ряд их изображает предков супруги Михаила Владимировича Родзянко, рожденной кн. Голицыной. Такова художественной работы миниатюра кн. Голицына, вице-канцлера при императрице Екатерине Великой. По стенам гостиной висит ряд портретов, представляющих фамильную драгоценность. В их числе поразительной красоты портрет бабки председателя Г<осудар­ственной> Думы работы знаменитого художника Боровиковского (Екатерина Владимировна Квашина-Самарина, фрейлина двора, длительное время возглавляла столичное Училище ордена святой Екатерины — Екатерининский институт. — И. А.). Здесь же висит несколько картин работы голландской школы, расставлено много фарфора и античных безделушек». Распорядок рабочего дня председателя Думы представлялся так: «М. В. Родзянко ведет правильный образ жизни, работая по 12—14 час<ов> в день. В 10 ч<асов> утра принимает лиц, имеющих к нему дело, в своем кабинете в Г<осудар­ственной> Думе, и остается там до 6 час<ов> вечера. Вечером М. В. работает над различными делами, связанными с председательствованием в Государственной Думе. Политическая деятельность М. В. отнимает все время до поздней ночи»4.

Близость к Таврическому дворцу делала квартиру Родзянко одним из центров политической жизни — у себя дома он проводил совещания лидеров дум­ских фракций и групп, активистов партии октябристов. В Петербурге Михаил Владимирович проживал с семьей в период думских сессий, остальное время проводил в имении.

 

С миссией посредника

Стиль поведения, которого Родзянко последовательно придерживался, вполне соответствовал его политико-психологическому складу, менталитету. ­С одной стороны, будучи убежденным монархистом, Михаил Владимирович полагал, что российская государственность не может существовать без авторитетной, опирающейся на исторические традиции верховной власти. В то же время возникший после 17 октября 1905 года политический режим Родзянко рассматривал как конституционный, а в Думе видел законодательный орган власти с четко определенными правами. Миссия парламента — способствовать эволюции государственного порядка путем либеральных реформ, обеспечивающих укрепление принципов законности, развитие гражданских свобод, «самоорганизации» общества. Ради достижения этого нужно стремиться к конструктивному сотрудничеству с властью, но при этом и сама Дума должна быть весомым и ответственным институтом гражданского общества.

Коллеги-политики позже упрекали Михаила Владимировича за то, что он, достаточно освоившись в спикерском кресле, проникся мыслью, что «Государственная дума — это я, Родзянко», и слишком часто выдавал свое личное мнение за «голос народного представительства». Действительно, Родзянко был убежден, что в первую очередь от него зависит, сможет ли Дума влиять на проводимый верховной властью политический курс, на решение значимых для всего общества проблем. В отличие от предыдущих председателей Думы, он очень активно использовал право «всеподданейших докладов» государю. Предпочитая действовать кулуарным путем, Родзянко вскоре снискал репутацию человека, который «говорит правду царям».

Это ярко проявлялось в борьбе с «темными влияниями» Г. Е. Распутина. Родзянко, еще до избрания председателем Думы проводивший собственное расследование, пришел к убеждению, что «Гришка Распутин» «помимо недюжинного ума, чрезвычайной изворотливости и ни перед чем не останавливающейся развратной воли обладал большой силой гипнотизма», имел огромное влияние на мистически настроенную императрицу, а также на Николая II. Поэтому, констатирует Михаил Владимирович, не удивительно, что «всякие честолюбцы, карьеристы и разные темные аферисты окружали толпою Распутина, видя в нем доступное орудие для проведения личных корыстных целей». Сложившийся вокруг Распутина «плотно спаянный кружок единомышленников» стал вмешиваться «в государственные дела, устраняя популярных деятелей и заменяя их своими ставленниками». Родзянко понимал, насколько убийственное для репутации царя и династии впечатление могут произвести на обывателей, особенно «простолюдинов», любые слухи о влиянии Распутина. Неутомимо «раскрывая глаза» государю на эту опасность, Родзянко доказывал недопустимость пребывания «вредного лжеучителя» среди ближайшего окружения царской семьи: «...присутствие при дворе в интимной его обстановке человека, столь опороченного, развратного и грязного, представляет из себя небывалое явление в истории русского царствования». Более того, «никакая революционная пропаганда не могла бы сделать того, что делает присутствие Распутина»5. Государь говорил «я вам верю», признавал, что «чувствует искренность и верит Думе», но действенных мер по удалению Распутина не принимал; в свою очередь, императрица настраивала против Родзянко и царя и министров. Михаил Владимирович, не лишенный такого неподходящего для крупного политика качества, как наивность, каждый раз верил обещаниям Николая II. Поэтому председатель Думы неоднократно препятствовал вынесению на обсуждение депутатов вопросов, касающихся темы «распутинщины» — надеясь таким образом свести к минимуму ущерб для «царского престижа».

Своеобразный политический подтекст имело настойчивое внимание Родзянко к вопросам, затрагивающим «достоинство» Думы. На любые действия властей, ущемляющие права Думы как законодательного органа, Родзянко реагировал крайне болезненно. Иногда это приобретало анекдотические формы. Родзянко устраивал скандалы из-за того, что городовой на улице не отдал честь «второй особе в империи» или в поезде было предоставлено не подобающее его статусу место. Когда государь затягивал с аудиенцией (к примеру, намекая на недовольство поведением депутатов), Родзянко заявлял, что «достоинство Думы оскорблено», угрожал выйти в отставку и сложить с себя звание камергера. И властям приходилось, во избежание дополнительных осложнений, считаться с такими психологическими странностями спикера. В то же время, если Николай II шел на удовлетворение каких-либо требований, Михаил Владимирович незамедлительно сообщал парламентским лидерам об одержанной победе. Родзянко представлял это как свидетельство своего политического влияния — дескать, государь прислушивается к его мнению (в частности, так было с прекращением «забастовки» министров, пытавшихся игнорировать Думу). Конечно, это являлось игрой, которая, впрочем, весьма увлекала Родзянко. И вряд ли Михаил Владимирович был совершенно искренен, когда после Февраля 1917-го, выступая перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства, сетовал: «Доклады мои, за все 6 лет, которые я имел честь быть председателем Государственной Думы, представляли для меня совершеннейшую пытку, потому что приходилось говорить без всякого отклика»6.

Родзянко избегал публичных выступлений, позволяющих причислить его к вождям оппозиции. Но фактически он оказывался знаменем либерального думского большинства, критично настроенного по отношению к исполнительной власти. Выборы в IV Думу в 1912 году подтвердили, что после смерти Столыпина «эпоха доверия» ушла в прошлое. Власть, задействовав административный ресурс, нанесла сокрушительный удар и по относительно лояльным октябристам (вместо 154 мест они получили 98). Провал на выборах в Москве А. И. Гучкова был воспринят очень болезненно. Но именно благодаря этому увеличился политический вес Родзянко в партии. Для октябристов и левых (кадетов и прогрессистов), он оказался безальтернативным претендентом на пост председателя Думы (правые и националисты выдвигали П. Н. Балашова).

Отголосок «полевения» парламента и его большинства — программное вы­ступление Родзянко, встреченное общественностью с восторгом. Обращал на себя ключевой тезис «конституционной декларации» председателя Думы: ­«Я всегда был и буду убежденным сторонником представительного строя на конституционных началах, который дарован России великим Манифестом 17 октября 1905 г., укрепление основ которого должно составить первую и непреложную заботу русского народного представительства». Прежде всего, по словам Родзянко, народ «ждет законодательных трудов, направленных к утверждению во всех слоях населения сознательного повиновения закону и устранению в условиях повседневной народной жизни проявлений недопустимого произвола»7.

В либеральной прессе выступление спикера оценивали как политически знаковое событие, свидетельствующее о разрыве октябристов с правыми, а Родзянко называли кандидатом «объединенной оппозиции». В кадетской газете «Речь», отмечавшей, что «словесная формулировка составляет несомненную за­слугу М. В. Родзянко и его политических друзей», так разъяснялся смысл «конституционной декларации»: «Великий Манифест выступает не в качестве забытого документа, а в качестве такого государственного акта, словам которого придается серьезное и реальное политическое значение». В возможности появления «конституционного большинства» усматривали далеко идущие ­последствия — это «то, что нас наконец сдвинуло бы с мертвой точки, что заставило бы страну снова жить одной жизнью со своим народным представительством, как это было во времена первой и второй Гос<ударственной> Думы»8. Важность заявлений Родзянко, свидетельствующих о политической эволюции октябристов, подчеркивалась и в близкой им газете «Голос Москвы»: «Она (речь Родзянко.И. А.) положила конец легенде об октябристах, показала их настоящее лицо. Уступки и компромиссы, — неизбежные в политической работе, — имеют, однако, свои границы, а правительство сумело провести резкую черту, за которой уже нет точек соприкосновения и нет места уступкам»9.

 

В оппозиции «национальной измене»

С началом войны Родзянко превратился в общепризнанную фигуру национального масштаба, символ атмосферы «священного единения».

Как и большинство либералов, Родзянко был убежден: примирение с властью ради победы над внешним врагом продемонстрирует, что оппозиция является конструктивной и ответственной «государственной силой», для которой превыше всего национальные интересы. И когда-нибудь, после разгрома реакционной кайзеровской Германии, верховная власть оценит вклад «общественных кругов» и наконец пойдет на кардинальные внутриполитические реформы…

В июле 1914 года, еще до объявления войны, патриотические манифестации, направлявшиеся к посольству Сербии, задерживались около дома Родзянко на Фурштатской улице, и председатель Думы выступал с эффектными приветствиями. Утром 26 июля 1914 года, перед открытием однодневной сессии Думы, депутаты были приняты государем в Зимнем дворце. Произнесенная Родзянко речь напоминала несколько наивное, сентиментальное напутствие Николаю II: «Г<осударственная> Дума, отражающая в себе единодушный порыв всех областей России и сплоченная одною объединяющею всех мыслью, поручила мне сказать вам, государь, что народ ваш готов к борьбе за честь и славу отечества. Без различия мнений, взглядов и убеждений Г<осударственная> Дума от лица русской земли спокойно и твердо говорит своему царю: „Дерзайте, государь, русский народ с вами и, твердо уповая на милость Божию, не остановится ни перед какими жертвами, пока враг не будет сломлен и достоинство России не будет ограждено“». Царь прослезился, а Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, подойдя после выступления к Михаилу Владимировичу, обнял его: «Ну, Родзянко, теперь я тебе друг по гроб. Все для Думы сделаю. Скажи, что надо». Председатель Думы тотчас попросил восстановить выход кадетской газеты «Речь», которую великий князь закрыл за статьи, показавшиеся ему непатриотичными10.

Предполагалось, что на время войны о политике «будет забыто», а думские сессии станут редкими и непродолжительными. Министр внутренних дел ­Н. А. Маклаков (кстати, брат одного из лидеров партии кадетов В. А. Маклакова) попытался отсрочить созыв Думы более чем на год, до осени 1915 года. Это было нарушением закона и вызвало бурю протестов со стороны Родзянко. Николай II согласился на открытие следующей сессии 27 января 1915 года — с оговоркой, что она продлится всего три дня и будет посвящена исключительно принятию бюджета. В принципе это условие было выполнено. Думские речи представляли собой вариации торжественных славословий в стиле «священного единения». Свою лепту внес и Родзянко, в частности горячо одобряя изданный государем закон «О воспрещении пьянства навсегда»: «Мудрым
повелением своим Венценосный вождь уврачевал злой недуг своего народа, направив жизнь его на светлый путь трезвости», в результате чего «оздоровленный народный дух усилит мощь народного самосознания и ясного понимания им своей исторической задачи»11. Впрочем, когда встал вопрос о распространении военной цензуры на речи депутатов, «верноподданный» Родзянко отреагировал жестко, продемонстрировав в очередной раз свойственные ему авторитарные качества: «Мне, конечно, было совершенно ясно, что военная цензура над речами быть должна, я просил, чтобы прислали цензора, который бы сидел в Думе и, по соглашению со мною, указывал то, что он считал опасным в военном отношении, но я отвергал право правительства кем-нибудь, кроме меня, цензурировать эти речи в ином смысле»12.

Родзянко не хотел, чтобы во время войны Дума уходила в тень, да и сам он как политик не собирался бездействовать. Михаил Владимирович развил бурную общественную активность, считая, что его долг — содействовать разрешению проблем, мешающих успешному ведению войны. Родзянко получал в изобилии информацию о неудовлетворительной организации поставок вооружения, боеприпасов, обмундирования, о сопутствующих этому злоупотреблениях и фактах, позволявших говорить о коррупции высокопоставленных лиц. Для знакомства с положением дел он посещал армию, часто бывал в Ставке. У него сложились доверительные отношения с великим князем Николаем Николаевичем, который откровенно жаловался на халатность и саботаж со стороны Военного министерства, руководимого В. А. Сухомлиновым. Первой жертвой энергичной деятельности Родзянко стал уволенный после его обращений глава Военно-санитарного ведомства. «Измена чувствовалась во всем, и ничем иным нельзя было объяснить невероятные события, происходившие у всех на глазах», — так, в целом, оценивал ситуацию Родзянко13.

Весной 1915 года Родзянко посетил Галицийский фронт, где столкнулся с вопиющими примерами «бездарной» организации обороны. Михаил Владимирович одним из первых политиков поднял «патриотическую тревогу». По мере того как усиливались в обществе сомнения в дееспособности правительства, становились все более очевидными «шапкозакидательские» иллюзии высших сановников. Полагая, что война продлится не более шести месяцев, они надеялись, что у царизма хватит сил и внутренних ресурсов выстоять без широкой политической поддержки. Коренную ошибку власти Михаил Владимирович видел в том, что у нее «не было необходимого доверия к народу»: «Правительство считало, что можно выиграть эту кампанию путем приказа и повиновения, и тем самым доказать, что царское правительство стоит на надлежащей высоте понимания народной воли»14.

С огромным трудом Родзянко убедил Николая II, что необходимо привлечь к «работе на оборону» общественность — земские и городские организации, представителей промышленности, банков и, естественно, законодательные учреждения. Было создано Особое совещание по обороне, в деятельности которого Родзянко активно участвовал. Ироничный и наблюдательный националист В. В. Шульгин так передавал впечатления от работы в заседаниях Особого совещания «монументального Михаила Владимировича Родзянко, самой природой предназначенного для сокрушения министерских джунглей»: «Родзянко несет свой авторитет председателя Государственной Думы с неподражаемым весом. Это его — достоинство и недостаток. „Цукать“ министров с некоторого времени сделалось его потребностью. Впрочем, правду сказать, и было за что разносить, принимая во внимание, сколько народу уложили и сколько губерний отдали»15. Родзянко утверждал, что благодаря работе Особых совещаний нормализовалось снабжение армии всем необходимым, «фронт в скором времени был засыпан ящиками со снарядами и патронами, на которых руками рабочих­ было выгравировано: „Снарядов не жалеть!“»16 Вскоре после «ударного» ­доклада 30 мая 1915 года, когда Родзянко целый час рассказывал государю о злоупотреблениях представителей власти, Николай II уволил ряд названных им министров (Н. А. Маклакова, В. К. Саблера, И. Г. Щегловитова), а также отстранил от дел В. А. Сухомлинова. Родзянко, еще более уверовав в собственную роль «посредника» и «уговаривающего», надеялся, что сможет склонить царя к принятию и других требований оппозиции. Однако это оказалось иллюзией...

По мере приближения февральских событий 1917-го Родзянко постоянно убеждался в недееспособности власти, в том, что она не может обеспечить успешное окончание войны, приостановить нараставшую хозяйственную разруху в тылу. Роковым шагом председатель Думы считал решение государя возложить на себя обязанности верховного главнокомандующего (от переживаний с Родзянко случился сердечный приступ). Михаил Владимирович опасался, что личное участие Николая II в руководстве вооруженными силами негативно скажется на авторитете верховной власти. К тому же отсутствие императора в Царском Селе создает подходящие условия для усиления влияния Распутина и «темных сил» на императрицу. Тем не менее, когда 3 сентября 1915 года внезапно было объявлено о прекращении работы Думы (во многом это был ответ власти на создание оппозиционного парламентского большинства — Прогрессивного блока), Родзянко приложил значительные усилия, чтобы избежать бурной реакции депутатов и не спровоцировать разгон парламента. Михаил Владимирович считал, что «Думу надо беречь» — это единственный институт власти, который пользуется доверием населения и способен обеспечивать хоть какую-то политическую стабильность.

Действуя в привычном стиле, стремясь «поднять настроение в стране и успокоить общество», Родзянко добился посещения Думы Николаем II (впервые за всю ее десятилетнюю историю!). Появление государя в Таврическом дворце 9 февраля 1916 года, в день открытия сессии, вызвало всеобщее ликование. Воспользовавшись моментом, Родзянко попытался уговорить Николая II даровать «ответственное министерство»: «Вы не можете себе представить величие этого акта, который благотворно отразится на успокоении страны и на благополучии исхода войны». В ответ Николай II лишь пообещал: «Об этом я подумаю»17. И в дальнейшем Родзянко предпринимал попытки подтолкнуть государя к изменениям в проводимой политике, в частности привлечь к работе правительства популярных общественных деятелей.

Разоблачительные выступления оппозиции, достигшие наивысшего накала во время открывшейся 1 ноября 1916 года сессии, назовут «штурмовым сигналом» к революции. Признавая, что выход Думы «из пассивного положения» может обернуться революционными последствиями, Родзянко осознавал психологическую естественность «бури и натиска»: «Мы все понимали, что курс, принятый правительством, еще с большей вероятностью приведет к краху Государства. Поэтому решение сказать громко правду в законодательных рамках Учреждения Государственной Думы представлялось последним средством, могущим образумить как Верховную власть, так и призванное к власти правительство»18. Михаил Владимирович разделял популярное в думской среде мнение, что «реальные политики» не вправе игнорировать слухи об «измене», «немецком засилье» и т. п. Нужно чутко реагировать на текущую политическую конъюнктуру — ведь в конечном счете всего через год предстоят парламент­ские выборы! Когда после легендарного выступления 1 ноября П. Н. Милюкова, указывавшего на возможную причастность к «измене» императрицы, разразился скандал, Родзянко постарался вывести из-под удара лидера кадетов. Удалось ограничиться отставкой председательствовавшего тогда вице-спикера С. Т. Варун-Секрета (мол, он не знал немецкого языка, лидер же кадетов ссылался на немецкую газету). В публичной борьбе с «глупостью или изменой» Родзянко, как и большинство оппозиционных политиков, проявлял двойственность. Своим политическим авторитетом он, подобно этим оппозиционерам, поддерживал слухи, дискредитирующие власть, хотя и осознавал, что отсутствуют достаточно убедительные доказательства «предательства» высокопоставленных государственных деятелей…

Интересно, что Родзянко, многие годы противостоявший влиянию Распутина, негативно встретил известие об его убийстве в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года. Михаил Владимирович позже отмечал, что это убийство по праву стало «началом второй революции»: общество получило сигнал, что «бороться во имя интересов России можно только террористическими актами, так как законные приемы не приводят к желаемым результатам»19. Отрицательно относился Родзянко и к планам «дворцовых переворотов», обсуждавшимся в кругах политиков и военных в конце 1916 — начале 1917 года. Принимая у себя на квартире генерала А. М. Крымова, который считался одним из главных «заговорщиков», председатель Думы возмущался: «Вы не учитываете, что будет после отречения царя. Я никогда не пойду на переворот. Я присягал. Прошу вас в моем доме об этом не говорить. Если армия может добиться отречения — пусть она это делает через своих начальников, а я до последней минуты буду действовать убеждениями, но не насилием»20.

Последний шанс убедить Николая II представился Родзянко 10 февраля 1917 года. Выражая беспокойство слухами о грядущем роспуске Думы, Михаил Владимирович доказывал: на фоне недоверия к правительственной власти столь крутой шаг может привести прямо к революции. Уверяя, что Дума и так «по своей умеренности и настроению далеко отстала от страны», Родзянко предлагал продлить полномочия парламента — чтобы не рисковать выборами в неблагоприятных военных условиях. Завершая доклад, председатель Думы удивительно точно спрогнозировал, что через 3 недели случится революция и «анархия, которой никто не удержит»: «Нельзя так шутить с народным самолюбием, с народной волей, с народным самосознанием». На реплику государя — «Бог даст», Родзянко безнадежно заметил: «Бог ничего не даст, вы и ваше правительство все испортили, революция неминуема». Как вспоминал глава думской канцелярии Я. В. Глинка, «Родзянко вернулся из Царского <Села> мрачнее тучи»21.

В преддверии Февральской революции популярность Родзянко была чрезвычайно велика. Так, в действующей армии офицеры, празднуя наступление нового, 1917, года, поднимали тост «За Свободную Россию!» и направляли приветственные телеграммы Родзянко22. А. Н. Родзянко свидетельствовала о постоянном ажиотаже вокруг супруга, ибо в первую очередь к Думе были обращены со всех сторон надежды: «…в каком котле мы живем и как тяжело теперь положение Миши. Он положительно один для борьбы со всеми темными силами, и все напуганные обыватели, начиная с в<еликих> князей, обращаются к нему за советами или с вопросом: когда будет революция?»23 Да и сам Родзянко не без гордости вспоминал о своей «центральной» роли в политиче­ской жизни: «Мой кабинет — это был фокус всех новостей, а Дума — это корзина общественных новостей и отчасти сплетен. Я все знал, что говорилось; но многое приходилось в одно ухо впускать, в другое выпускать»24.

Родзянко был одним из самых активных публичных политиков. «Без него не могло обойтись ни одно крупное событие, ни одно торжество, ни одна правительственная манифестация. Вернее, он не мог, не считал вправе их обходить. Везде тут как тут. «Всюду внедрялся, — вспоминал директор департамента МИДа В. Б. Лопухин. — Председатель Государственной Думы, „выразитель народной воли“, второе лицо в России после царя, каким Родзянко себя и пытался поставить, считая, что и по интеллектуальным своим качествам он на голову выше своих современников». Как безжалостно отмечал Лопухин, «такова была мания гренадера, никогда умом не блиставшего, а с войной окончательно свихнувшегося думского председателя, с некрасивым щетинистым лицом, вечно небритого (что придавало ему вид и плохо умытого), телом сырого и грузного». Манеры поведения Родзянко, напоминавшие порой о неутомимом Фигаро, могли и раздражать: «И всех-то он поучал... Смешною, а когда затянется, и скучною была болтовня Родзянко, псевдопатетическая, неумело снабжавшаяся шаблонными эффектами дикции и жестов. Большое участие в его речах, произносившихся с модуляциями голоса сказителя древних былин, принимал указательный перст думского председателя. Он подчеркивал устремлением вверх важность выдвигающихся моментов. Помахиванием в пространстве грозил несогласным и врагам...»25 И подобный образ спикера могли бы нарисовать многие современники.

Не стоит полагать, что Родзянко был погружен исключительно в заботы о судьбе государства и жил только перипетиями большой политики. При всей своей занятости Михаил Владимирович развивал бурную активность, когда брался за решение всевозможных личных вопросов. Причем и это он рассматривал как форму собственного политического самоутверждения!

Например, накануне Февраля Родзянко добивался установки телефонов «нужным» людям, ходатайствовал о присвоении чина действительного статского советника человеку, который обещал пожертвовать деньги на церковь Таврического дворца, обсуждал перспективы «нового насаждения мандарин на берегу Черного моря», доставал 20 литров дефицитного формалина и 50 аршин «резинового ремня», решал вопрос «об отпуске Лейб-Гвардии Преображенскому полку кинематографических лент» (в этом полку служил сын председателя Думы Георгий). Председатель Думы выбивал себе бесплатный билет на проезд в первом классе по всей железнодорожной сети России на 1917 год, просил изготовить копию печати и зажигалки, которую приметил на столе у морского министра. Михаил Владимирович требовал, чтобы предоставленный ему «легковой самоход» ставился на ночь в его домашний гараж, а шофер мог ездить в штатском платье, хотя на машине будет оставаться «военный знак». (Это считалось престижным атрибутом статуса — как сейчас спецномера и проблесковые маячки!) Родзянко скандалил, обращаясь к директору императорских театров В. А. Теля­ковскому: почему руководителям Думы предоставили билеты в партер Мариинского театра, а не в ложу? Причем его особенно взбесило заявление кассирши: «Приказано с Думой не считаться». «Сочтя своим долгом довести до Вашего Превосходительства о вышеуказанном заявлении кассирши, я вместе с тем обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой сделать все зависящие распоряжения о беспрепятственной выдаче билетов для членов Государственной Думы, как это делалось до сих пор», — настаивал Родзянко26. В общем, Михаил Владимирович ни при каких обстоятельствах не забывал, что он — «второй человек в России»…

 

«Сделали меня революционером!»

Стихийные события Февральской революции явились для Родзянко (несмотря на его же пророчества и мрачный общественный климат в целом) полной неожиданностью и тяжелейшим психологическим потрясением. Секретарь председателя Думы В. Н. Садыков вспоминал, что, отправляясь утром 27 февраля в Таврический дворец, «как бы забыв что-то важное, Михаил Владимирович быстро вернулся обратно, подошел к иконе и как глубоко верующий человек­ опустился на колени и трижды перекрестился. Родзянко знал, что накануне был издан Указ о приостановке заседаний Думы, и считал это трагической ошибкой: „Все кончено… Все кончено!“ — повторил он несколько раз, как бы про себя. Видно было, как дорого стоили ему эти несколько часов… Он как-то сразу осунулся, постарел, глубокая тень печали легла на его открытое, честное лицо, тень, которая оставила свой грубый след на всю его жизнь... И первый раз я увидел на лице Михаила Владимировича слезы. Он тихо плакал»27.

Огласив царский указ о роспуске Думы, Родзянко занял выжидательную позицию, в которой кое-кто из политиков усматривал проявления слабости, безволия. В действительности, скорее всего, он надеялся получить ответ Николая II на отправленные днем 26 февраля и утром 27 февраля телеграммы, в которых в очередной раз говорил о необходимости даровать «министерство доверия». О реакции государя на крик отчаяния председателя Думы («положение ухудшается», «настал последний час, когда решается судьба родины и династии», и т. п.)28 стало известно позже: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать». Не удалось Родзянко и подвигнуть великого князя Михаила Александровича на решительный поступок: убедить Николая II издать манифест об «ответственном министерстве», а тем временем принять на себя функции главы государства29.

Только поздним вечером 27 февраля Родзянко согласился «взять власть» в качестве председателя Временного комитета Государственной думы (ВКГД) — на период формирования Временного правительства. Отчасти настрой Родзянко изменился благодаря давлению со стороны других парламентских лидеров, пытавшихся вывести его из состояния растерянности. «Родзянко сидел за серединой стола, на своем председательском месте, и на его всегда самоуверенном лице виднелось волнение и нерешительность», — вспоминал октябрист Б. А. Энгельгардт30. Определенный эффект произвело на Родзянко телефонное сообщение из Преображенского полка о его готовности «предоставить себя в распоряжение Думы» (это было воспринято как знак появления надежной вооруженной силы), а также известие о переходе на сторону Думы гарнизона Петропавлов­ской крепости31. Главным же стимулом оказались сугубо практические соображения — боязнь потерять политическую инициативу, быть оттесненным на периферию. В результате «власть подберут другие» — обосновавшийся в Таврическом дворце Петроградский Совет рабочих депутатов. Открытие вечером 27 февраля первого заседания Совета, по свидетельству А. Ф. Керенского (он также входил в ВКГД), «было расценено как критическое событие, ибо возникла угроза, что в случае, если мы немедленно не сформируем Временное правительство, Совет провозгласит себя верховной властью России»32. Думские лидеры уговаривали Родзянко: «Берите, Михаил Владимирович. Никакого в этом нет бунта. Берите как верноподданный... Берите, потому что держава Российская не может быть без власти...»33

Петербургский историк, доктор исторических наук А. Б. Николаев в интересной, основанной на скрупулезном анализе огромного фактологического материала монографии последовательно доказывает тезис, контрастирующий с распространенными в историографии представлениями. В действительности, на его взгляд, следует однозначно утверждать, что IV Государственная дума, сформировавшая днем 27 февраля ВКГД, сыграла ключевую, безусловно революционную роль (в том числе целенаправленно занимаясь организацией военной силы, захватом учреждений и арестами деятелей «старого порядка»), и в значительной степени это было связано с позицией Родзянко34.

Позволив себя «поуговаривать», Родзянко стал демонстрировать «властность», сразу обратившую внимание окружавших его коллег-политиков. Тем не менее текст воззвания ВКГД, выступавшего как прообраз будущей демократической власти, был составлен в весьма осторожных выражениях: «ВКГД, при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванных мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого решения, Комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться доверием его». З. Н. Гиппиус, ознакомившись с первым обращением ВКГД, поставила безрадостный диагноз: «Все это производит жалкое впечатление робости, растерянности, нерешительности. Из-за каждой строчки несется знаменитый вопль Родзянки: „Сделали меня революционером! Сделали!“»35

В февральские дни Дума как символ переворота оказывалась местом паломничества толп «восставшего народа». Выступления Родзянко с ритуальными речами перед народом, приходившим «на поклон» к Таврическому дворцу, были колоритным атрибутом времени. «Родзянко идет, ему командуют „на караул“; тогда он произносит речь громовым голосом <...> крики „ура!“ <…> Играют марсельезу, которая режет нервы <...> Михаил Владимирович очень приспособлен для этих выходов: и фигура, и голос, и апломб, и горячность <...> При всех его недостатках, он любит Россию и делает, что может, т. е. кричит изо всех сил, чтобы защищали родину...», — вспоминал В. В. Шульгин36. Риторика выступлений председателя Думы была выдержана в «консервативно-патриотическом» стиле и не обременена особым идеологическим содержанием. Обращаясь к солдатам, Родзянко аппелировал к «бытовым» ценностям и установкам традиционной воинской дисциплины. Как «простой русский человек» и «старый военный», он увещевал «православных воинов» и солдат-«молодцев»: «Прошу вас разойтись по казармам и делать то, что вам прикажут ваши офицеры <...> Я прошу вас подчиняться и верить вашим офицерам, как мы им верим <...>
Я старый человек и обманывать вас не стану, слушайтесь ваших офицеров, они вас дурному не научат и будут распоряжаться в полном согласии с Государственной Думой»37.

Однако уже и тогда наблюдались симптомы того, что среди «революционных масс» авторитет Родзянко совсем не бесспорен. Например, 27 февраля, во время выступления Михаила Владимировича в Таврическом дворце перед Семеновским полком какой-то солдат принялся кричать: «Изничтожить надо этого Родзянко!» Председатель Думы невозмутимо отвечал: «Что ж, стреляйте... отойдите, граждане...» «В момент выступления человека с винтовкой в Родзянко еще держалось сознание наличия этого престижа (Думы.И. А.), и это позволило ему сохранить спокойствие и уверенность в себе, которые всегда производят впечатление на толпу», — свидетельствовал Энгельгардт. Но к себе в кабинет Родзянко вернулся в истерике: «Мерзавцы! Мы жизнь сыновей отдаем своих, а это хамье думает, что земли пожалеем». Другой психологически тяжелый для Родзянко эксцесс произошел в Таврическом дворце в связи с арестом царского министра юстиции И. Г. Щегловитова. Как вспоминал председатель Думы, солдаты — герои его эпических речей — отказались прислушаться не только к «совету», но и к «приказу»: «Когда я попробовал проявить свой авторитет и строго приказал немедленно подчиниться моему распоряжению, то солдаты сомкнулись вокруг своего пленника и с самым вызывающим, дерзким видом показали мне на свои винтовки, после чего, без всяких обиняков, Щегловитов был уведен неизвестно куда»38.

События Февральского переворота свидетельствовали, что Родзянко мог быть статусным политиком, занимая высокое, ответственное и престижное положение исключительно в ситуации «думской монархии». Неуправляемый революционный взрыв тотчас сделал Михаила Владимировича чрезмерно правым. Он не смог вписаться в узкий круг политиков, которые принимали ­ключевые решения в дни крушения «старого порядка», касающиеся конфигурации будущей системы власти и, прежде всего, состава Временного правительства.

Родзянко фигурировал в качестве возможного кандидата в премьеры в списках теневого кабинета, предлагаемого Прогрессивным блоком в 1915—1916 годах. Даже в дни Февральского переворота Михаил Владимирович поначалу верил, что, в любом случае, именно он получит от государя право формировать правительство, «ответственное» перед Думой. И действительно, в Манифесте, подписанном в ночь на 1 марта Николаем II, говорилось, что образование министерства «из лиц, пользующихся доверием всей России», возлагается на председателя Думы39. Но члены ВКГД высказались 1 марта за фигуру руководителя Всероссийского Земского союза кн. Г. Е. Львова как будущего премьера — и его кандидатура была согласована на переговорах с лидерами Исполкома Пе­троградского Совета. Вскоре многим политикам стала очевидна ошибочность ставки на Львова, проявляющего безволие, нерешительность, «непротивление» в борьбе с анархией и большевизмом. Милюков, активно отстаивавший кандидатуру Львова в противовес Родзянко, «нередко ставил себе мучительный во­прос, не было ли бы лучше, если Львова оставили в покое и поставили Родзянко, человека, во всяком случае способного действовать решительно и смело, имеющего свое мнение и умеющего на нем настаивать». Шульгин также полагал, что Родзянко по своим качествам «скорее других был способен бороться»40.

Примечательно, что Родзянко, считавшийся более консервативным политиком, чем большинство лидеров думской оппозиции, тем не менее, отчетливо уловил новый «стиль времени». В ночь на 1 марта он горячо выступил за отречение Николая II в пользу сына Алексея. В разговоре по прямому проводу с главнокомандующим Северным фронтом генералом Н. В. Рузским Родзянко утверждал, что уже нельзя ограничиться «ответственным министерством» — требуется решение «династического вопроса». Михаил Владимирович резонно указывал, что «происходит одна из страшнейших революций», при этом его попытка «взять движение в свои руки и стать во главе» «далеко не удалась», «народные страсти разгорелись в области ненависти и негодования». Председатель Думы признавал уязвимость своего положения, невозможность существенно повлиять на ситуацию: «Я сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из рук». Он считал даже, что есть угроза отправиться в Петропавловскую крепость вслед за царскими министрами. По просьбе Родзянко Рузский сообщил этот разговор Николаю II, были извещены и командующие фронтами — «обстановка, по-видимому, не допускает иного решения», как отречение государя41.

Находясь в центре событий, председатель Думы видел масштабы политической радикализации населения, психологически нацеленного на безоговорочный разрыв с «самодержавным прошлым». Родзянко был шокирован, узнав о неожиданном решении государя отречься не в пользу сына — царевича Алексея, а брата, великого князя Михаила Александровича: «Теперь все погибло!» Родзянко отдавал себе отчет, к каким драматичным последствиям может привести воцарение великого князя в качестве императора, а не регента при больном ребенке, как задумывалось оппозицией (ситуацию не спасет и явная либеральность и конституционность намерений Михаила!). Последним политиком, с которым 3 марта, во время совещания на квартире кн. М. С. Путятина (на Миллионной улице, 12) советовался Михаил Александрович, был Родзянко. На вопрос великого князя о гарантиях безопасности в случае восшествия на престол он прямо ответил: их нет, более того, этот шаг обернется новым витком революционной анархии42. Позже Михаила Владимировича обвиняли в «трусости», «предательстве», в том, что он, будучи по своему мировоззрению и психологическому складу монархистом, в угоду конъюнктуре изменил ­политическим принципам. Задним числом высказывались предположения, что монархию якобы можно было сохранить как исторический символ государственной власти, как дань традициям, и это облегчило бы затем «наведение порядка», «подавление анархии». Но вряд ли корректно оценивать действия политических лидеров в столь сложных, не имевших аналогов исторических ситуациях, с позиций «что было бы, если бы…»

 

Спикер без парламента

Вместе с отречением Михаила Александровича было принято еще одно решение, оказавшее колоссальное влияние на судьбу Временного правительства и «Свободной России». В акте великого князя об отказе от престола, составленном кадетскими юристами, говорилось о передаче власти «Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всей полнотой власти». Это означало, что, вопреки традициям российского либерализма (с излюбленными ссылками на теорию разделения властей и принцип «ответственного министерства»), новое демократическое правительство во имя политической целесообразности наделялось функциями как исполнительной, так и законодательной власти. В документе, подписанном Михаилом Александровичем, не осталось и следа от важного тезиса, присутствовавшего в Манифесте об отречении Николая II: «Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены».

Ближайшие соратники Родзянко отмечали, что тогда «одного его веского еще слова было бы достаточно», чтобы добиться включения в текст положения о правах Думы. Но Родзянко почему-то не обратил внимания на этот правовой нюанс. Возможно, Михаил Владимирович, пребывая под впечатлением показного триумфа Думы, уповал на то, что влияние парламента и его председателя — «вечная ценность» и оно непременно сохранится в новых условиях. Октябрист Н. В. Савич, объясняя недальновидность Родзянко, иначе трактовал его психологическое состояние: «Он мог это сделать только в минуту перепуга, под влиянием такого духовного потрясения, которое перевернуло вверх дном всю его психику». Могла сказаться и инертность мышления Родзянко: «У него ум работал медленно, тяжеловесно. Все внезапное, неожиданное производило на его сознание впечатление шока, требовало времени, чтобы перевариться в его умственном аппарате»43. Родзянко позже оправдывался, что «не мог принять на себя ответственность созыва Государственной Думы и признавал более правильным выждать время, когда <…> Временное правительство будет вынуждено обратиться к Государственной Думе для того, чтобы в ней найти опору против чрезмерного развития революционных эксцессов. Но Временное правительство с первых же шагов слишком преувеличивало значение своей популярности, силы и влияния своей власти»44.

Как бы то ни было, но это «недоразумение» имело негативные последствия. Временное правительство, отвергнув политическую поддержку находившейся на пике популярности Думы (оппозиционеры, пришедшие к власти, не желали связывать себя и какой-либо «ответственностью»), лишалось единственной возможной в условиях революции легитимной точки опоры. Очутившись в правовом вакууме, новая правящая элита тотчас стала заложницей системы «двое­властия» — попала в зависимость от переменчивой политической конъюнктуры, давления со стороны вождей Совета, вынужденных учитывать все более радикальные требования «революционной демократии». Но основную ответственность за «бессилие» Временного правительства Родзянко возлагал в дальнейшем на кн. Г. Е. Львова: «Коренная и роковая ошибка князя Львова как председателя Совета министров и всех его товарищей заключалась в том, что они сразу же в корне не пресекли попытку поколебать вновь созданную власть, и в том, что они не хотели созыва Государственной Думы как антитезы Совету рабочих и солдатских депутатов, на которую как носительницу идей Верховной власти правительство могло бы всегда опираться и вести борьбу с провозглашенным принципом „углубления революции“». Поэтому правительство, сталкиваясь с давлением левых сил, не имело «опоры в более умеренных элементах страны» и «не создало такого учреждения, вокруг которого эти умеренные элементы могли бы объединяться и дать Временному правительству надежную точку опоры»45.

Внешняя популярность фигуры Родзянко в марте—апреле 1917 года была обманчива. Михаил Владимирович просто по инерции считал себя символом Думы, являвшуюся уже абсолютно бессильным учреждением, лишенным реальных властных полномочий. Хотя за счет ритуальных славословий в честь «руководящей роли» Думы в революции иллюзия ее «властвования» еще некоторое время сохранялась. На имя Родзянко направлялись тысячи приветствий, поздравлений, ходатайств. Поступали и пожертвования на всевозможные цели — на организацию питательных пунктов, увековечение памяти погибших, помощь бывшим политзаключенным и семьям жертв революции, агитацию за новый строй и Временное правительство. Согласно справке казначея ВКГД, по состоянию на 13 марта было получено 738 191 рублей 57 копеек, а на 1 апреля — 2 319 667 рублей 92 копейки46. В массовом сознании, особенно у сельского населения, Михаила Владимировича подчас принимали за «нового царя». Психоз поклонения Родзянко — эту яркую примету «текущего момента» — точно отразил А. М. Ремизов в книге «Взвихренная Русь»: «С войны приезжали солдаты, привозили деньги, кресты и медали —

— чтобы передать РОДЗЯНКО.

Появились из деревень ходоки: посмотреть нового царя —

Родзянко»47.

Энергия депутатов в лучшем случае направлялась на работу в качестве комиссаров ВКГД (а иногда и Временного правительства) — они командировались во фронтовые и тыловые воинские части с пропагандистскими и «осведомительными» задачами. Попытки Родзянко добиться созыва Думы (ведь формально ее работа была лишь приостановлена государем) не увенчались успехом. Правительство ограничилось тем, что устроило 27 апреля торжественное собрание с участием депутатов всех четырех Дум, приуроченное к 11-летней годовщине со дня первого заседания парламента.

Мероприятие вылилось в очередной митинг, посвященный «чествованию» Думы. Как вспоминал Савич, звучали «речи, красивые по форме, никчемные по существу»: «Сразу стало ясно, что эти речи по значению можно было приравнять к застольным спичам на похоронном обеде»48. Стремясь не омрачить «светлый день», некоторые думские либералы чуть ли не эзоповым языком говорили, что хотели бы видеть в лице Временного правительства не только «твердую власть», но и «ответственную» перед народным представительством. В пространной речи, состоящей из обычной риторики на тему «великой» революции и миссии Думы, Родзянко подчеркивал, что «властной необходимостью является наличие верящего в себя, в свои силы и верящего в доверие к нему страны правительства», которое «не может уклоняться от контроля»49. В качестве зловещего знака думские лидеры восприняли выступление меньшевика М. И. Скобелева (он являлся членом бюро Исполкома Петроградского Совета, а через несколько дней был назначен министром коалиционного Временного правительства). Выражая политическую установку, распространенную у лидеров «революционной демократии», а также у большинства членов правительства, Скобелев бесцеремонно заявлял: «Теперь, когда русский народ взял свои судьбы в свои руки, он может сказать: Государственная Дума выполнила свое дело, мавр сделал свое дело, и, уходя отсюда, мы можем сказать: Государственная Дума умерла, да здравствует Учредительное собрание»50.

Разумеется, Родзянко болезненно относился к тому, что правительство игнорирует претензии ВКГД на участие в принятии решений, в том числе кадровых. Как правило, оставлялись без внимания и ходатайства председателя Думы, обращавшегося к министрам по конкретным вопросам. Михаил Владимирович почти ежедневно усматривал посягательства на «достоинство» Думы, неумолимо теряющей все атрибуты власти.

Так, была ликвидирована военная комиссия ВКГД, при этом Родзянко просто поставили перед фактом. 13 мая он получил телеграмму нового военного и морского министра А. Ф. Керенского: «Военная комиссия блестяще исполнила порученные трудные задачи <в> первые два месяца после переворота. В настоящее время никакой надобности в ней нет. Благодарю всех чинов комиссии за их исключительно полезную работу»51. Были изъяты автомобили, обслуживавшие секретаря председателя Думы, а затем и самого Родзянко. В ответ на негодующее письмо Родзянко комиссар Временного правительства над бывшим министерством императорского двора и уделов Ф. А. Головин (в прошлом председатель II Думы) направил ему разъяснение, составленное в явно издевательском тоне. Головин рисовал тяжелейшую ситуацию со снабжением автомобилями новых государственных деятелей, вследствие чего «в конюшенном гараже в настоящее время свободных автомобилей не имеется». Михаил Владимирович не остался в долгу и предложил снять с разъезжающих по городу автомобилей экспедиции Конюшенного ведомства «ярлыки» с надписями «Экипаж базы Государственной Думы и Временного правительства» и «Экипаж Временного комитета Государственной Думы», ибо «дальнейшее существование подобного рода надписей как не соответствующих действительности является не совсем уместным»52. С подачи правительства вожди Петроградского Совета начали кампанию по выселению думского комитета из Таврического дворца. В письме Г. Е. Львова от 9 июня официально сообщалось о создании правительством комиссии по приспособлению Таврического дворца для размещения в нем Учредительного собрания, вследствие чего поставлен вопрос о «скорейшем освобождении» помещений, занятых Думой и Советом. Родзянко удалось отстоять пребывание ВКГД в Таврическом дворце, но положение его было совершенно бесправным. Председателю Думы приходилось протестовать по самым различным поводам: пришедшие из Смольного солдаты изъяли пишущую машинку, срезан и вынесен последний из трех телефонных аппаратов, находившихся во дворце около почты и т. д.53

Родзянко надеялся, что сохранению Думы в большой политике будут способствовать «частные совещания» депутатов (с 22 апреля по 20 августа состоялось 14 совещаний, в которых участвовало около полусотни парламентариев). Рассчитывая поднять «настроение» депутатов, Михаил Владимирович призывал быть «наготове и на месте, так как когда и в какой момент их деятельность может оказаться совершенно необходимой — установить невозможно». Родзянко постоянно выступал с заклинаниями: «Я считаю, что Государственная Дума умирать не может и не должна; она скажет, конечно, свое властное слово, но считаю, что сейчас для этого момент еще не настал»54. Но «частные совещания» не только не вызывали общественного резонанса, но и привлекали внимание все меньшего числа парламентариев. Так продолжалось вплоть до 6 октября, когда правительство объявило о роспуске Думы и признании полномочий депутатов утратившими силу. На следующий день собрался Предпарламент — Временный совет Российской республики. Эта псевдопарламентская структура, сформированная по инициативе премьера А. Ф. Керенского, была призвана хоть сколько-нибудь расширить политическую базу исполнительной власти. История повторялась, причем не как фарс. Временное правительство, не сумевшее, как в свое время и самодержавная власть, опереться на популярный институт парламентаризма, стремительно лишалось политического влияния и сотрясалось «министерской чехардой» (за 8 месяцев сменилось 4 состава Кабинета). И главное — оно переставало восприниматься в качестве серьезной, пользующейся доверием и авторитетом в различных слоях населения власти…

Неудачей завершались все политические инициативы, с которыми выступал Родзянко.

Михаил Владимирович и ряд членов ВКГД занимались созданием Лиги русской культуры, призванной объединить широкий круг представителей либерально-консервативной интеллигенции, политических деятелей, готовых посвятить себя «созидательной работе укрепления русской культуры и государственности в их неподдельной благородно-национальной форме, предуказанной всей нашей историей». Из представителей интеллигенции в Лигу входили Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, А. С. Изгоев, С. Ф. Платонов, П. Б. Струве, С. Л. Франк и др. Организаторы Лиги приглашали и А. А. Блока, но он отказался под предлогом отсутствия среди учредителей М. Горького: «Всякий скажет, что в истории русской культуры имя автора „Исповеди“ и „Детства“ знаменательнее, чем имя председателя IV Думы»55. Провалилась и попытка создания Либерально-республиканской партии, предпринятая Родзянко и Гучковым летом 1917 года.

Родзянко входил в Совет общественных деятелей, объединявшийся вокруг фигуры генерала Л. Г. Корнилова, и в обычном для себя стиле провозглашал здравицы в его честь: «Совещание общественных деятелей приветствует вас, верховного вождя русской армии. Совещание заявляет, что всякие покушения на подрыв вашего авторитета в армии и России считает преступным <…> вся мыслящая Россия смотрит на вас с надеждой и верою». Тем не менее от участия в подготовке выступления Родзянко устранился, ссылаясь на то, что Думу можно будет позже, в случае успеха, «привлечь к организации власти»56. Впрочем, журналист А. И. Ксюнин, близкий к Родзянко, свидетельствовал о его намерениях после провала «корниловского мятежа»: «М. В. взялся организовать в российском масштабе процесс томившегося тогда в Быхове ген<ерала> Корнилова. Защиту Корнилова брали на себя лучшие адвокаты Москвы и Петро­града, и М. В. заручился обещанием некоторых капиталистов дать нужные для ведения процесса средства, — но… произошел большевистский переворот. И на стенах Петрограда среди множества красных плакатов можно было прочесть объявление большевиков, обещавших пятьсот тысяч рублей тому, кто живым или мертвым доставит в Смольный институт бывшего председателя Думы Михаила Родзянко»57.

После Октябрьского переворота Родзянко под угрозой ареста выехал из Петрограда. Участвовал на Дону в Ледяном походе генерала Л. Г. Корнилова. Однако в белом движении Родзянко не стал влиятельной фигурой. В офицер­ской среде к нему относились неоднозначно. Бывшего председателя Думы считали ответственным за все мыслимые и немыслимые беды — Февральскую революцию, отречение Николая II, приход к власти большевиков и т. п. Родзянко, по-прежнему ощущавший себя крупной политической фигурой, выступал с различными, в основном пропагандистскими, начинаниями. Например, ратовал за созыв совещания депутатов четырех Государственных дум. Предлагал издать манифест, объявляющий, что помещичья земля и имущество за­крепляются за теми, кто захватил их во время революции. Но подобные ­инициативы не находили поддержки у лидеров Белого движения. Активность Родзянко сводилась в основном к работе в Главном управлении Красного Креста; кроме того, он являлся председателем общества Белого Креста, помогающего семьям участников антибольшевистского движения.

Покинув Россию в 1920 году, Михаил Владимирович жил в Сербии, преимущественно в Белграде. Существование в эмиграции, и без того тяжелое, на грани бедности, усугублялось травлей со стороны представителей крайне правых, монархических кругов. Всевозможные скандальные выходки и обструкции устраивались во время публичных выступлений Родзянко, в национали­стической печати появлялись многочисленные оскорбительные статьи, звучали откровенные угрозы. Более того, известно, что, к примеру, однажды бывший председатель Думы был жестоко избит монархистами-молодчиками в подземном переходе. Родственники Родзянко и его ближайшие политические друзья отмечали, что он поистине с «толстовской» покорностью сносил все оскорбления. Кончина «второго человека государства» 24 января 1924 года осталась почти не замеченной не только в Советской России, но и в среде русской эмиграции…

 

 


1 См.: Истинный приверженец монархии (М. В. Родзянко) // История России в портретах. В 2-х т. Т. 1. Смоленск, Брянск, 1996. С. 452—455.

2 Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 337—338.

3 Пуришкевич В. М. Галерея современных деятелей. Эпиграммы. СПб., 1907. С. 335.

4 Огонек. 1911. №14.

5 Родзянко М. В. Крушение империи [Репринтное издание]. Харьков, 1990. С. 22, 34—43.

6 Падение царского режима. М.-Л., 1927. Т. VII. С. 121.

7 Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографический отчет. Сессия I. Ч. 1. СПб., 1913. Стб. 20.

8 Речь. 1912. 16 ноября.

9 Голос Москвы. 1912. 17 ноября.

10 См.: Родзянко М. В. Крушение империи. С. 92—94; Падение царского режима. Т. VII. С. 117.

11 Государственная дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты. Сессия III. СПб., 1915. Стб. 7.

12 Падение царского режима. Т. VII. С. 172.

13 Родзянко М. В. Крушение империи. С. 96—97, 109—111; Падение царского режима. Т. VII. С. 123.

14 Падение царского режима. Т. VII. С. 117; Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума и Февральская 1917 года революция. N. Y., 1986. С. 243.

15 Шульгин В. В. Дни. 1920. М., 1989. С. 120.

16 Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума… С. 258.

17 Родзянко М. В. Крушение империи. С. 146.

18 Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума… С. 285.

19 Родзянко М. В. Крушение империи. С. 193—194.

20 Там же. С. 200—202.

21 Блок А. А. Последние дни императорской власти. Пб., 1921. С. 44—46, 158—166; Родзянко М. В. Крушение империи. С. 212; Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной Думе. 1906—1917: Дневник и воспоминания. М., 2001. С. 178.

22 Степун Федор (Н. Лугин). Из писем прапорщика-артиллериста. Ропшин В. Из действующей армии (лето 1917 г.). М., 1918. С. 162.

23 К истории последних дней царского режима (1916—1917 гг.) // Красный архив. 1926. Т. 1 (14). С. 243.

24 Падение царского режима. Т. VII. С. 152.

25 ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 2. Д. 765. Л. 299—300.

26 РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Л. 127—128, 136, 155, 164, 165, 184, 194, 205.

27 Воспоминания В. Н. Садыкова см. в кн.: Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума… С. 12.

28 Великие дни Российской революции. Февраль 27 и 28-го, март 1, 2, 3 и 4-го 1917. Пг., 1917. С. 3; Февральская революция 1917 г. Документы Ставки Верховного главнокомандующего и штаба главнокомандующего армиями Северного фронта // Красный архив. 1927. Т. 2. С. 6—7.

29 Родзянко М. В. Государственная Дума и Февральская революция 1917 года // Архив русской революции. Т. VI. Берлин, 1922. С. 54.

30 ОР РНБ. Ф. 1052. Оп. 1. Д. 31. Л. 4.

31 Шидловский С. И. Воспоминания. Ч. 2. Берлин, 1923. С. 67—68. Есть версия, что выжидательная позиция Родзянко днем 27 февраля объясняется тем, что он был посвящен в якобы существовавший заговорщический план выступления Преображенского полка в ночь на 27 февраля, которое, однако, запоздало. (См.: Кричевский М. Опыты освещения истории русской революции // Мысль (Харьков). 1919. № 10. С. 362—364; Пешехонов А. В. Первые недели // Февральская революция. М.-Л., 1925. С. 447.)

32 Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте // Вопросы истории. 1990. № 11. С. 125.

33 Шульгин В. В. Указ. соч. С. 192—193.

34 См.: Николаев А. Б. Государственная дума в Февральской революции. Рязань, 2002.

35 Гиппиус З. Синяя книга. Петербургский дневник. 1914—1918. Белград, 1929. С. 85.

36 Шульгин В. В. Указ. соч. С. 197.

37 Цит. по: Суханов Н. Н. Записки о революции. Кн. 1. Т. 1—2. М., 1991. С. 107; Великие дни Российской революции… С. 13.

38 Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума… С. 313— 314; ОР РНБ. Ф. 1052. Оп. 1. Д. 32. Л. 12; Шульгин В. В. Указ. соч. С. 215.

39 Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. Л., 1927. С. 231.

40 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 458, 474—475; Набоков В. Временное правительство // Архив русской революции. Т. 1. Берлин, 1921. С. 40; Шульгин В. В. Указ. соч. С. 223.

41 Отречение Николая II… С. 232—234, 237.

42 Отречение Николая II… С. 242—243; Падение царского режима. Т. VII. С. 62.

43 Савич Н. В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 204—205, 207—208, 218.

44 Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума… С. 323.

45 Там же. С. 317—320.

46 РГИА. Ф. 1278. Оп. 10. Д. 14. Л. 7, 91.

47 Ремизов А. М. Взвихренная Русь. М., 1990. С. 62.

48 Савич Н. В. Указ. соч. С. 229—230.

49 РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 292. Л. 13.

50 Там же. Л. 115.

51 Там же. Л. 30—30 об., 33, 49.

52 Там же. Оп. 5. Д. 1165. Л. 349, 351, 365; Д. 1170. Л. 21.

53 Там же. Оп. 10. Д. 9. Л. 290; Д. 24. Л. 4—7; Д. 20. Л. 65, 67.

54 Там же. Оп. 10. Д. 9. Л. 291; Оп. 5. Д. 297. Л. 64, 66, 88—90.

55 РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 1165. Л. 388, 390, 393—4; Блок А. Собрание сочинений. Т. 8. М.-Л., 1963. С. 509—510.

56 Деникин А. И. Очерки русской смуты. Август 1917 — апрель 1918. М., 1991. С. 32.

57 См. воспоминания А. И. Ксюнина в кн: Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума… С. 8.

 

 

 

 

31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
1 июля
Литературный вечер: Александр Жолковский, Лада Панова.
Начало в 18:30
Вход свободный.
23-26 мая
Журнал "Звезда" - на XIV Санкт-Петербургском Международном книжном салоне.
Наш стенд - 523.
Адрес: Санкт-Петербург, Манежная пл., 2 (Зимний стадион).
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru

Интернет-подписка на журнал "Звезда"
Интернет подписка

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27
ВНИМАНИЕ!
Открыта льготная подписка на серию
"Государственные деятели России глазами современников"



Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru