ИЗ ГОРОДА ЭНН

 

ОМРИ РОНЕН

ПРИПИСКИ

В начале июля 1960 года я прилетел в Грецию на несколько дней, чтобы потом дешевым «студенческим» поездом Афины—Остенде доехать до Зальцбурга. Таможенник стал досматривать товары, купленные мною в беспошлинном магазине в Лоде. «Уиски! Ю дрринк?!» — сказал он неодобрительно, вынув из пластикового мешка бутылку. «Тобако! Ю смок?!» — и, подняв к носу жестянку с «Данхиллом», бросил ее обратно в кошелку, помолчал и, смерив меня взором разбойника Прокруста, воскликнул иронически: «Уэлком ту Грис

Без взаимопонимания можно обойтись при наличии доброй воли. Только повзрослев и вспоминая этот случай, я догадался, что служащий вовсе не хотел пожурить молодого бражника и курильщика, а только узнать, везу ли я алкоголь и табак для собственного пользования или же в подарок кому-нибудь: на это другие ограничения.

Михаил Леонович Гаспаров, мой многолетний корреспондент, собеседник и соавтор, всегда настаивал на понимании и взаимопонимании.

Вскоре после его смерти начала появляться в печати переписка покойного. Напечатал и я в мемориальном сборнике «Язык. Стих. Поэзия» несколько писем Гаспарова, тщательно изъяв из них слухи или высказывания, обидные для третьих лиц. Таких мест было мало, я обычно не откликался на них, и он все реже писал мне о людях по поводам, не имевшим отношения к науке или непосредственно к моим и нашим общим делам.

Среди опубликованной корреспонденции львиную долю составляют письма к женщинам. Письма эти артистичны по установке, их цель — создание интересных образов, в первую очередь своего собственного, и яркая занимательность повествования. Этим они напоминают пастернаковский цикл, который Гаспаров любил. В первую зиму войны, в Забайкалье, «мать каждую неделю ходила по битой дороге за несколько верст на почту за письмами от моего отца». Отец сочинял в эвакуации стилизованный под Конан Дойля роман «Сокровище тамплиеров» и «посылал по нескольку страниц в письмах к моей матери („песни в письмах, чтобы не скучала“). Военная цензура удивлялась, но пропускала».

Художественного вымысла как такового, в смысле fiction или же «отрицательной емкости» Китса, у Гаспарова нет, но документальность «литературы факта» в его письмах — как бывало и в «Записях и выписках» — часто приносится в жертву ради неожиданного сюжетного поворота — биографического или литературоведческого.

«Аполитизм Маяковского: у него нет прямых откликов ни на троцкизм, ни на шахтинское дело, его публицистичность условна, как мадригал (сказала И. Ю. П.) (корреспондентка и соавтор Гаспарова Подгаецкая.О. Р.)». Однако достаточно раскрыть 9 том Маяковского, и прочтем: «…в ушах — // навязнет / страшное слово — / „вредитель“ — // навязнут / названия шахт». Это напечатано 7 июля 1928 года, а шахтинский процесс окончился 5-го. Что же это, если не «прямой отклик»? Что касается «троцкизма», то в стихах 1927 года вызывающе, без всякого осуждения, присутствует и «Бронштейн», и парафраза лозунга, брошенного Троцким молодежи («Зубами стараются / в гранит вгрызаться»). Это ли не безусловная публицистичность?

Ради сюжета Гаспаров игнорирует иной раз и научную литературу. Вот отрывок из письма к М.-Л. Ботт (20. 10. 95): «О той его поэме „IV Интернационал“, о которой я писал в своей заметке, по-прежнему не вспоминает никто, ни враг его, ни друг; а мне по-прежнему кажется, что это ключ к его советской поэзии». Между тем о поэме именно в таком духе кратко высказался друг Маяковского Роман Якобсон еще в 1930 году, а подробнее, по-новому и на основании черновиков, — в книге «Беседы» (Иерусалим, 1982).

Вообще в письмах к Ботт, как почти всегда в письмах Гаспарова к женщинам, более заметно выражены те его — или чужие — мнения, которые ближе к взглядам адресата, в данном случае идеологическим. Начну именно с этих писем, опубликованных в «НЛО» сразу после его смерти. Гаспаров — по характерному для него доброжелательному, но и подначивающему ехидству — послал ей осенью 2001 года из Энн-Арбора ксерокопию интервью со мной, которое в предыдущем году И. Светликова и А. Блюмбаум напечатали в журнале «Новая русская книга» под редакционным заглавием «Надо знать, что значит эта музыка» (взятым из моих слов о Вагнере и о связи искусства с идеологией).

Мария-Луиза Ботт, как весело, но не знаю, верно ли передал мне Гаспаров, ответила ему, что, хотя она и не вагнеристка, но вышла из аудитории — первый раз в жизни — во время моего выступления на международном конгрессе в Таммерфорсе. Я там изложил свою гипотезу о загадочной теме Эсмеральды, то ли бабочки, то ли героини Гюго, у Набокова («Esmeralda, immer, immer!») как о зашифрованном ответе на известную ситуацию у Томаса Манна. В «Докторе Фаустусе» композитор Леверкюн, чтобы стать гением, нарочно заражается сифилисом от цыганки по прозвищу «Hetaera esmeralda», а музыка его, отравляющая Германию, представлена в романе цитатами из еврея Арнольда Шенберга (который из-за этого порвал отношения с Манном). Если моя гипотеза справедлива, то Набоков тут сходится во мнениях с Ахматовой. Апт сообщил Тименчику ее слова о «Докторе Фаустусе»: «Если об этом так пишут немцы-антифашисты, чего уж ждать от фашистов?»

Вагнера же я упомянул в Таммерфорсе в связи с замещением у Манна его идеологической роли в истории Германии образом Леверкюна, арийца, за которым, однако же, стоят заразные модернист-еврей и блудница-цыганка. Тем самым, с помощью подтасовки расовых и художественных прототипов и стереотипов, германская вина «оккультно» переносилась на самих жертв национал-социализма.

«Ботт очень левая», — объяснил Гаспаров. «Зачем же вы ей послали такое интервью, я в нем высмеиваю студенческие мятежи шестидесятых годов?» — спросил я. Гаспаров молча улыбнулся.

До этого неловкого эпизода я был знаком с именем Ботт по ее немецкому переводу «Крысолова» Цветаевой, которым я пользовался в лекциях как примером того, что камнем преткновения для переводчиков часто служит слово из своего же языка. В названии неприглядного парижского рабочего района и отличного венского торта — «Malakoff» — редкие русские опознают славный севастопольский Малахов курган, а Ботт перевела строки «Повар пробует, / Обер требует» как «Der Koch kostet, / Der Vorgesetzte fцrdert». В примечании сказано, что слово «Обер» нельзя считать «интегрированным в русский язык германизмом». Однако ж оно есть в разных смыслах и у Грибоедова («Он обер или штаб?»), и в словаре Даля. В данном случае у Цветаевой оно значит, как следует из контекста («повар пробует»), просто-напросто «Oberkellner», Herr Ober, «старший официант», требующий заказанное блюдо, а не «начальник». В русских рассказах о Германии оно встречается часто. «Обер, еще вина... Можете этим мозельвейном вымыть себе ноги» (А. Н. Толстой, «Черная пятница»).­

Задним числом я понимаю теперь, что Ботт пришла на мое выступление в Таммерфорсе, потому что Гаспаров до того дал ей обо мне заманчивую информацию, по большей части вымышленную: «Он венгерский еврей, сын коммунистов-эмигрантов, родился в Одессе, рос в Киеве, в 19 лет воевал на баррикадах в Будапеште, чудом был спасен израильской контрразведкой, защитил диссертацию по Колриджу в Иерусалиме, а вторую, по Мандельштаму, — в Гарварде у Якобсона; а защитив, отказался от места в Америке и собрался обратно — делать израильскую науку. Якобсон накричал на него» и т. д.

В тех его высказываниях, которые не основаны на числе и мере, у Гаспарова нередко можно заметить «фабулирование». Это и художественный позыв, который Гете назвал «Lust zu fabulieren», «страсть к сочинительству», и описанный психологами феномен, когда человек делает вид, например, что читает вслух из книги, а в действительности произносит нечто от себя. Гаспаров ненавидел деконструктивизм и сам последовательно деконструировал этот термин как «деструктивизм», но с литературоведческой точки зрения у него в таких случаях наблюдается именно деконструкция текстов. Биографические сведения обо мне, которые он читал в моих интервью и кое-где в рубрике «Из города Энн», он «деконструировал» на свой салтык точно так же, как содержание научных или художественных книг, не пришедшихся ему по вкусу, будь то Якобсон или Набоков.

Легенда о моих родителях — венгерских «коммунистах-эмигрантах» встречается в разных письмах Гаспарова и даже во втором издании «Записей и выписок». Эту легенду и другие фантазии на тему моей биографии я критиче­ски рассмотрел в своем очерке о Кестлере «Жажда» («Звезда», январь 2009, в Cети его нет, и я отсылаю читателя к бумажной версии).

Имеется в письмах Гаспарова к Ботт еще упоминание обо мне, которое я должен пояснить.

Под осень 1999 года он написал, что прочтет «небольшой курс лекций в Тарту (там будет и О. Ронен: оба мы будем рассказывать об акмеизме, но не согласно друг с другом, слушателям должно быть очень интересно, а что рядом с таким специалистом, как Ронен, я буду выглядеть невыигрышно, — так я не самолюбив)».

Я не думал и сейчас не думаю, что у Гаспарова могли быть такие опасения, он знал себе цену и лишь из небольшого кокетства писал, что боится меня. Этот сюжетный ход он мотивировал фабулой о моем характере, сочиненной людьми, с которыми я порвал отношения по соображениям личной чести или просто тяжелого профессионального ущерба, нанесенного мне их интригами.

«Несколько лет он, Флейшман и Сегал были олимпийцами иерусалимской славистики, а потом намертво перессорились и разлетелись по свету так, что когда один приезжает на конференцию, то двое других не приезжают» (письмо к М.-Л. Ботт, 1995). Относительно конференций — это легенда, а о причинах своего ухода из Еврейского университета в Иерусалиме я сказал кое-что в уже упомянутом интервью в «НРК». Р. М. Фрумкина в доброжелательном отклике на него заметила, что я обошел острые углы. Действительно, любя свою alma mater, я не стану выносить сор из избы, а лучше умолчу о главных обстоятельствах и останусь предметом злословия.

«Омри Ронен, чьего мнения я очень боялся, сказал: диалог о Мандельштаме между Аверинцевым и Гаспаровым можно теперь изучать как „Переписку из двух углов“ — между апологией культуры прошлого и культуры будущего».

«У него бурная жизнь и бурный характер. <…> А со мной почти нежен <…>, и я пользуюсь случаем сделать очень нужную книгу».

«...Суровый Ронен вроде бы тем, что он читал, доволен. Его нелегкий характер известен по трем частям света, и я торопился с этой работой отчасти потому, что ожидал, что он и со мной поссорится, как со всем миром, так чтобы что-то успеть до этого: наши мандельштамовские интересы и способности очень уж хорошо дополняют друг друга» (письмо к Брагинской).

«...Знаменитый на весь мир скверным характером, смотрел на меня прямо-таки влюбленными глазами и уверял, что от моего доклада об антиномичности русского модернизма даже у мерзавцев светлели лица» (Н. С. Автономовой после первого выступления в Мичиганском университете).

И. Ю. Подгаецкой Гаспаров написал после второго своего визита в Энн- Арбор в 1995 году, что «ехал как на экзамен, везя рискованную статью о „Неизвестном солдате“, но получил полное одобрение...» Статья — доклад, с которым он выступил в Мичиганском университете, — была о том, что «Неизвестный солдат» — стихи вполне советские, антивоенные. Одобрение от меня она получила небезоговорочное. Суть наших разногласий состояла тогда, как и всегда, в том, что Гаспаров считал необходимым и возможным восстановить здесь однонаправленный сюжет и смысл, а мне расшифровка «содержания» у Мандельштама представлялась как описание взаимодействия по меньшей мере двух составляющих векторов (то, что сам поэт назвал у Данте «ветром, дующим в несколько иную сторону»). После доклада, дома, я показал Гаспарову в моей статье 1979 года допущение, что картину новой битвы, от которой «будет свету светло», читатель 1937 года волен был интерпретировать и как «послед­ний решительный бой», а не только как Армагеддон. Гаспаров сказал: «Тогда все, что я написал, лишнее». Я ответил цитатой из «Солдата»: «Нам союзно лишь то, что избыточно». Собственно, так началось наше соавторство — в 1993 году.

Осенью 2001-го, работая в Энн-Арборе со мной в последний раз, М. Г. написал в Москву: «Я сюда ехал с уверенностью, что Ронен с его всемирно известным характером скоро и со мной поссорится, и поэтому нужно спешить сделать комментарий — нет, вроде бы пока не ссорится...» Это самое позднее письмо к Подгаецкой, но фабула все та же.

Вернемся в 1999 год, в Тарту. Там Гаспаров не только не «выглядел невыигрышно», но, наоборот, имел огромное преимущество передо мною и в техническом смысле. За стеной аудитории, где мы читали лекции по вечерам, пел большой хор. Гаспаров отключал свой слуховой аппарат, и ему это пение не мешало, а я говорил без готового текста, по выписанным цитатам, и сбивался.

Глухота — великое преимущество для ученого. Мой московский знакомый А., напечатавший когда-то интервью со мною в «НГ Ex libris», написал мне накануне тартуского эпизода: «Беда, что Гаспаров никого не слушает…» Потом, очевидно, А. решил, что выходит невежливо по отношению ко мне, и добавил: «…кроме вас». Получилось еще пуще, — но зато очень смешно. На самом деле М. Г. слушал всех, но творчески, то есть через пень-колоду, и все, что слышал, пропускал не только сквозь свой послушный слуховой аппарат, но и через прихотливый апперцепционный фильтр. У С. Л. Ивановой есть гипотеза, что главное средство поэзии, повтор, есть следствие ослышки. Голос музы говорит: «amor». Поэт переспрашивает: «Гомер?», «море?», «И море, и Гомер — все движется любовью? Кого же слушать мне?» Так Пастернак и Локс стали в стихах близнецами Кастором и Поллуксом. Ослышка была творческим орудием и полемическим оружием Гаспарова. Ему не хотелось слышать, что «чти» это родительный падеж старославянского «чъсть» (честь) и что Халле был прав в своем чтении акростиха «Руина чти» в предсмертных стихах Державина, хотя вполне возможно, что ода могла иметь продолжение («Руина чти<маго>» и т. д.). Он равнодушно слушал (если слышал вообще) мой рассказ о том, как я нашел источник «Реки времен» у Анны Комнины и как оказалось, что меня опередил покойный П. Г. Паламарчук в своей повести «Един Державин». Вот это начало «Алексиады», с которым Державин, кажется, спорит: «Поток времени в своем неудержимом и вечном течении влечет за собою все сущее. Он ввергает в пучину забвения как незначительные события, так и великие, до­стойные памяти; туманное, как говорится в трагедии, он делает явным, а очевидное скрывает. Однако историческое повествование служит надежной защитой от потока времени...» Я думаю, что и акростих соотносится с «Алексиадой», со скорбными словами о кончине императора Алексея на заключительных страницах книги: «уничтожение и гибель», «крушение счастья на земле».

Гаспаров был человек твердых мнений и расставаться с ними не любил. Льщу себя мыслью, что я один из совсем немногих, кому удавалось хоть изредка его переубедить.

В антологии «Русская поэзия „серебряного века“» (1993) он в заметке о Комаровском упомянул его экзотическую «парнасскую» лексику: «аргира» вместо «серебро». Но на самом деле «Аргира в бармах Византии» — император Роман Аргира, несчастливый супруг («ему 60 лет, а это много, императрице же 50, а это очень много») порфирородной Зои, той, которая в этом стихотворении «вошла — и сердце бередит». М. Г. поморщился — откуда у Комаровского такие знания? Я показал забавные «Византийские портреты» Диля. — «Они вышли у Сабашниковых после смерти Комаровского». — «По-французски том I еще в 1906-м, а до того он мог читать про Зою у Рамбо в „Revue des deux mondes“».

В комментариях к изданию Комаровского у Ивана Лимбаха (2000) «Аргира» уже определен правильно.

Другие мои соображения по поводу писем Гаспарова к Ботт более общего характера. Его суждения о мире, событиях и людях (хотя, как бабелевский еврей-антиквар в разговоре с красным конармейцем, он мечтает об «интернационале добрых людей») основаны чаще на эстетических, чем на этических соображениях: Ленинград из-за звукосочетания «ингра», затеняюшего имя Ленина, звучит лучше, чем Петербург. Поэтому, чтобы не навязывать читателю своих нравственных предубеждений, упомяну только тот случай, в котором отчужденный от своего предмета эстетизм Гаспарова кажется мне и фактически ложным, и художественно неуместным в заданном историей контексте, и нетактичным по отношению к упоминаемым ученым. Это письмо из Принстона (1994); его адресат, М.-Л. Ботт, перевела, как мы помним, поэму Цветаевой о гадком городке Гаммельне и крысолове — человеке искусства, вожде, избавителе и губителе. «Потому, — пишет Гаспаров, — я и стал филологом: красота страшна, а когда ее разберешь на приемы и пересчитаешь пропорции ударных и безударных слогов, то перестает быть страшной. Поэтому же я и в поездках стараюсь не замечать ничего вокруг — непритворно, честное слово, непритворно! <...> А в Принстоне смотреть не на что. Городок маленький и с виду очень ­мещанский, сытый, уютный, довольный, как Гаммельн. Славистская кафедра — слабая, интересных собеседников нет <...>».

Я бывал в Принстоне — последний раз с докладом в мае 2008 года. Там преподают и учатся три поколения моих бывших студентов. Место совсем не похоже на Гаммельн: музыку здесь любят, ведут себя интеллигентно, едят умеренно, занимаются спортом, платят как договорились, детей не тиранят и не сплетничают. Майкл Вахтель и другие знакомые, способствовавшие приезду Гаспарова в Принстон и опекавшие его по мере сил, обменялись со мной невеселыми шутками по поводу писем покойного, уже опубликованных в журналах. Университетские люди тут скромные, доброжелательные, занятые исследованиями и преподаванием. Но даже если бы городок был вроде филистерского Гаммельна, не надо бы об этом писать в Германию. Ведь именно здесь, в Принстоне, нашли когда-то пристанище те ученые, которые рано или поздно развеяли бы мечту высших рас о мировом господстве, даже если бы Америка потерпела поражение при Мидвэе, Англия — в Западной пустыне, а СССР — под Сталинградом. Эйнштейн работал в принстонском Институте высших исследований. Это название было позаимствовано, я полагаю, Институтом высших гуманитарных исследований при РГГУ. Пожелаем ему быть достойным такого образца.

Надо сказать, что Гаспаров вообще воспринимал Америку по меркам Старого Света: большой город — культурный центр, периферия — глухое место. «В Америке не города, а поселки городского типа». «Глухой» Энн-Арбор в самом деле провинция, как М. Г. и пишет, но «глушь» — понятие относительное. Передо мной августовский номер «U. S. News and World Report» со списком лучших американских больниц. Госпиталь Мичиганского университета в Энн-Арборе занимает по общим параметрам 14 место из 4861, как раз впереди Стэнфорда,19-е по онкологии. Если бы Гаспарова лечили здесь, он мог бы и сейчас быть жив.

Грустно думать об этом.

Память покойного дорога мне, и, хотя в изданной до сих пор переписке он бывает гораздо меньше своей настоящей величины, публикация его писем к М.-Л. Ботт в «НЛО» хороша содержащимся в них научным и историческим материалом и примечательна дельным и верным фактическим комментарием, а также вдумчиво — хоть и не везде — выполненными купюрами.

Последнего, к сожалению, нельзя сказать о подборках, которые поспешили выпустить в свет другие корреспондентки Гаспарова. Журнал с названием, взятым напрокат у XIX века, и подзаголовком «для медленного чтения» (очевидно, по складам) два года назад попросил у меня критическую статью. Я просмотрел в Сети его свежие номера и увидел публикацию писем Гаспарова к Н. В. Брагинской, где мое имя было снабжено таким примечанием, из которого мне стало ясно, на каком основании ревнивые знакомые покойного объясняли в электронных излияниях наше с ним сотрудничество «бытовой зависимостью». Кроме того, определение моей «национальной принадлежности» было и фактически ошибочно, и оскорбительно своей инсинуацией перебежничества. Я послал письмо в редакцию. Оно было опубликовано как «поправка», но не попало ни в сетевую версию, ни в бумажное оглавление журнала. Его с трудом нашел de visu мой петербургский корреспондент. Поэтому перепечатываю это письмо ниже.

«Я хотел бы исправить неточность в № 1 вашего журнала за 2006 год. В примечании 170 к публикации Н. В. Брагинской „Ваш М. Гаспаров“ автор пишет, комментируя упоминание моего имени в письме М. Л. Гаспарова от 9 декабря 2001 г. из Энн-Арбора: „Омри Ронен, у которого жил МЛ, венгер­ский, израильский, затем американский историк русской литературы, много писавший о русской поэзии Серебряного века и Мандельштаме, соавтор МЛ“. М. Л. Гаспаров не жил у меня. В феврале 1993 года, первый раз выступая в Мичиганском университете с докладом, он действительно переночевал под моим кровом, но в дальнейшем, когда приезжал на короткое время, останавливался в гостинице клуба „Michigan League“, а если проводил здесь целый семестр, что было зимой 1999-го и осенью 2001 года, то, как другие приглашенные профессора славянской кафедры, Б. А. Кац, А. Л. Осповат и покойный А. П. Чудаков, снимал меблированную квартиру в многоэтажном доме по адресу 400 Maynard St. невдалеке от библиотеки. Также не могу не отметить, что в Венгрии я был гимназистом и студентом, и определение „венгерский историк русской литературы“ неуместно по отношению ко мне, как и наречие „затем“ между прилагательными „израильский“ и „американский“. По национальной принадлежности я — „еврейский литературовед“, по своему двойному гражданству и многолетней­ академической работе в Иерусалиме и в Энн-Арборе — „израильско-американский“. Буду весьма признателен за публикацию этой поправки».

Из книжного издания «Ваш М. Г.» это примечание было изъято вместе с отрывком, содержавшим, как и письма к Ботт, неверную информацию о моем происхождении. Я просил одного из редакторов исключить из книги все упоминания обо мне, кроме чисто научных, в том числе комплименты. Он заверил меня, что в печати останутся только отчеты о нашей работе над Мандельштамом и мои «взгляды на разных писателей», «вырезать которые повредило бы целостности значительного числа писем», а также пригласил меня составить возражения на некоторые высказывания М. Г. Я ответил, что спорить с мертвым — вряд ли хорошая мысль: возражать можно только редакторам. «Некоторые корреспонденты Гаспарова считают, — написал я, — что он просто не предвидел, что его письма будут опубликованы, по крайней мере так скоро после его смерти».

Многие из моих «взглядов на разных писателей», опубликованные в книге «Ваш М. Г.», оказались отрывками из наших с ним застольных разговоров, сильно «деконструированными» в контексте эпистолярной фабуляции. Не то беда, что мой сотрапезник судачил обо мне и других с сударушками, — у всякого свои слабости. Но я был бы осторожнее и не рассказывал бы ни о себе, ни тем более о других, если бы знал, что корреспондентки ринутся печатать его письма, а редакторы, вопреки моей настоятельной просьбе, не исключат упоминаний об этих личных беседах. Не только в моем случае, но и вообще они лишь выборочно следовали доброму намерению, объявленному в предисловии к сборнику: «В письмах, естественно, немало личного, но от этого мы постарались книгу освободить. Мы позволили себе также снять высказывания и оценки, уместные в частной переписке, но, очевидно, не рассчитанные на публикацию». К сожалению, в тексте остались неверные, несправедливые или оскорбительные слова, например, о В. В. Виноградове, С. А. Карлинском, М. Колуччи, К. Ю. Постоутенко... О Колуччи, названном не в тексте, а в примечании, М. Г. пишет: «отвратительный русский язык и околонаучные сплетни».

Я встречал покойного Колуччи в 1970-е годы в Йеле. Нас познакомил Риккардо Пиккио, друг Якобсона, крупнейший итальянский славист, автор известной в России «Истории древней русской литературы». Колуччи был скромный человек с чувством юмора, он немного заикался, сильно хромал и двигался с трудом (не это ли на фоне римского акведука М. Г. принял за «вельможность»?), мужественно боролся с болезнью и как раз в то время опубликовал свое критическое издание «Даниила Заточника». Разговаривали мы по-английски, но он довольно понимал по-русски на слух, чтобы без труда схватить мою гипотезу о прозвище «Заточник» как комическом обыгрывании имени «Приточник», которое русские книжники дали автору притчей царю Соломону. «Якоже и приточник рече…» Не помню, чтобы Колуччи сплетничал, а издатели поступили бы благородно, если бы заменили отточиями «околонаучные сплетни» в письмах самого М. Г., раз «покойник этого ужасно не любил», или по крайней мере не называли имя «командира итальянских славистов» (которым Колуччи не был).

Вот некоторые замечания, с которыми издатели и редакторы книги вынуждают меня выступить.

После двух коротких приездов М. Г. с докладами в 1993-м и 1995 годах мне удалось добиться, чтобы славянская кафедра пригласила М. Г. читать лекции весь зимний семестр 1999 года. У этого были закулисные противники, которые из зависти решили помешать его преподавательской работе. М. Г., по своему обыкновению, не обращал внимания на трудное положение, в котором мы с ним очутились. Подгаецкой он написал так: «В прошлый мой приезд он был окружен любящими и толковыми аспирантками, а теперь что-то не видно. И какие-то — по его свирепому характеру — подозреваются ему враги». И далее: что я — по телефону — объяснил ему намеренной обструкцией шум и движение на одной из его лекций. «„Я приму меры: это из-за вашей фамилии“. Я уж не стал спрашивать, что это значит: антисемитская кампания или антиармянская». Тут опять гаспаровская ослышка. Он читал специальные лекции о точных методах в поэтике небольшой группе аспирантов, которым он очень понравился. Руководитель младших студентов колледжа, человек пакостный, посоветовал своим подопечным прийти на лекции «знаменитого Гаспарова». Набралось — без разрешения — несколько девчонок из новорусской эми­грации, решивших, что это будет Гарри Каспаров. М. Г., как всегда, читал, спокойно глядя в текст, медленно, растягивая слова и не заикаясь. Девчонки стали шуметь, передразнивать М. Г. и смеяться. М. Г. ничего не слышал, но не было слышно и его. Два аспиранта прибежали ко мне в кабинет — на том же этаже. Мы пошли вместе к секретарше кафедры, которая заставила хулиганок выйти вон. На этом дело бы и кончилось, но, когда я пытался пригласить Гаспарова снова, мне было отказано под тем предлогом, что «Гаспаров не умеет привлечь студентов». Вероятно, это было к лучшему: Гаспаров приехал осенью 2001 года по стипендии Фулбрайта и не должен был тратить время и силы на преподавание.

В другом письме он сообщает, что я собирался «под него» получить «грант». Я никогда в жизни не получал исследовательских «грантов» для себя, но мы действительно составили проект совместной работы над комментариями к Мандельштаму, чтобы он мог приезжать сюда, а я в Москву. К сожалению, в таких случаях требуется «обоюдность», то есть готовность РАН принять меня, как Мичиганский университет принимает Гаспарова; но никакого приглашения не воспоследовало, и я приехал в декабре 2002 года на несколько дней в Москву за свой счет, чтобы окончить наш общий комментарий к «Театральным стихам» Мандельштама, напечатанный в «Звезде» к трехсотлетию Петербурга.

В заключение мне приходится коснуться наиболее огорчительной темы, когда напраслина была возведена не на меня, а на других лиц, но со ссылкой на мои сильно «деконструированные» слова. Речь шла о Набокове и его семейной жизни.

«У этого автора ведь тоже юбилей», — иронически упомянул М. Г. в марте 1999 года о моей поездке на конференцию, посвященную столетию «этого автора».

И в апреле: «Нина Берберова сказала Роненовой жене: „Ходасевичу нечего завидовать, завидовать нужно Набокову, что у него была такая жена“». Эти слова Берберова сказала не моей жене, а мне, когда я спросил, не завидовал ли Георгий Иванов Ходасевичу. Я привел их в очерке, посвященном столетию Берберовой, в рубрике «Из города Энн»: «Вот Сирину действительно Иванов завидовал, и все завидовали Сирину оттого, что у него была такая жена». Стэйси Шифф цитирует это высказывание с моих слов — и тоже не совсем точно — в примечаниях к книге о В. Е. Набоковой (с. 390 американского издания).

Симптоматично, что в именовании «Роненова жена» звучит нота раздражения. Гаспарову претили «светлые воспоминания детства» (как у Набокова) и ненесчастливые браки. Моя жена Ирена опекала его заботливо и сочувственно, но без того восторженного энтузиазма, к которому он был привычен, потому что преклонение перед героями ей чуждо, а характер ее можно приблизительно описать словами Гумилева: «Я вижу один лишь порок — неопрятность, / Одну добродетель — изящную скуку».

Это, конечно, мелочи, но далее в апрельском письме к Подгаецкой следует самое худшее. Упомянув, что жена Набокова была еврейка (и перепутав ее с поэтессой Верой Лурье), М. Г. продолжает: «сестра Набокова писала ему из Праги: приезжай, пожалуйста, только не привози своего жиденка».

На самом деле это М. Г. пересказал нам историю, слышанную им где-то, и спросил, было ли такое. Я ответил, что так говорил мне набоковед С. Давыдов, выросший в Праге. Речь шла, разумеется, об Ольге, в замужестве Петкевич. «У Владимира была и менее любимая сестра. Он помогал ей, но не выказывал желания встретиться с Ольгой», — пишет Шифф. Поэтому версия Давыдова вполне вероятна. Но редакторы снабдили слова о сестре примечанием: «Возможно, что речь идет о Елене Владимировне Набоковой, в замужестве — Сикорской». Е. В. Сикорская была прекрасный человек, переписка ее с братом опубликована, а читатель «Звезды» может вспомнить трогательный очерк ­Г. А. Барабтарло, напечатанный к годовщине ее смерти в майской «Звезде» за 2001 год.

Таким образом, редакторы оклеветали любимую сестру Набокова и сделали меня косвенно причастным к этому.

Джон Шейд у Набокова говорил, что можно совершить злое дело даже на необитаемом острове: отравить источники, оклеветать невинного человека в посмертном письме.

М. Г. ответил на вопрос в анкете М.-Л. Ботт: «Что для вас самое большое несчастье?» — «Сделать подлость».

Что же, редакторы забыли об этом?

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru

Интернет-подписка на журнал "Звезда"
Интернет подписка
ВНИМАНИЕ!
Открыта льготная подписка на серию
"Государственные деятели России глазами современников"


11 декабря
В Музее Анны Ахматовой в Фонтанном Доме состоится презентация Польского номера журнала "Звезда" (журнал "Звезда" - №11-2018), дающий российскому читателю представление о культурном процессе современной Польши.
Вечер ведет Андрей Арьев.
Начало - 18:30.
С 28 ноября по 2 декабря
Журнал "Звезда" на 20 Международной ярмарке "non/fiction".
Стенд - К-25
Адрес: Москва, Центральный дом художника, ул. Крымский вал, д. 10.
27 ноября
В 18-30 в редакции журнала "Звезда" состоится презентация книги Гоар Маркосян-Каспер и Калле Каспера "Чудо". Сборник включает в себя роман Гоар Маркосян-Каспер "Memento mori", роман Калле Каспера "Чудо" и избранные стихи из его книги "Песни Орфея" (перевод Алексея Пурина). Предисловие к сборнику написал Андрей Арьев.
Смотреть все новости


Петроград. 1917 г. Исторический календарь


Цикл лекций «Петроград. 1917 г. Исторический календарь», проходивший в Музее А. А. Ахматовой, был посвящен фатальным событиям столетней давности. Лекторы — сотрудники академических учреждений, вузов, музеев двух российских столиц — помесячно реконструировали исторические события революции. Все 12 лекций этого уникального проекта собраны под одной обложкой.
Цена: 100 руб.

Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru


Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования