Борис Дышленко

СОЗВЕЗДИЕ БЛИЗНЕЦОВ

ЧАСТЬ II

1

Всю ночь была сильная снежная вьюга. Ляля же всю ночь проплакала. Всю ночь она смотрела на беспокойное мерзлое окно, и время от времени, когда становилось невмоготу, куталась с головой в одеяло, чтобы бабушка не услышала, как она плачет, и причитала:

— Что же это такое, Коленька, а? Ведь еще накануне все было так хорошо. Зачем же было тогда?.. Зачем тогда говорить?.. Назначать? Ну хорошо, если все это так... Если я помешаю?... — и от обиды Ляля не могла продолжать.

Наплакавшись вдоволь, Ляля высовывала голову из-под одеяла и снова пустыми глазами смотрела на голубое окно.

Да, зачем тогда, в рождественский вечер, она так неосторожно на него загадала? И вот год промелькнул, как сказка, как волшебная сказка, — и всё. И нет ничего. Вот и верь во все это! Нет, все это неправда. Так это, бред, предрассудки. Да и не верила в это Ляля никогда. Просто верила Ляля, что Коля... Верила, что Коля...

Ляля накрутила на голову одеяло и снова заплакала. Только под утро, утомленная, Ляля заснула, и под утро вьюга наконец улеглась.

Бабушка разбудила ее в девять часов, но Ляля встала не сразу, а подождала, пока бабушка выйдет из комнаты, чтобы она не заметила Лялиных заплаканных глаз.

«Все-таки темные глаза имеют одно преимущество перед голубыми, — подумала Ляля, стоя в ванной и глядя на себя в зеркало, — все-таки не так сильно заметно, что плакала».

Правда, было не очень заметно, только вот синие тени под глазами. По совести говоря, Лялю это красило, и вообще внешне Ляля выглядела, в общем-то, как обычно.

«Надо жить, — думала Ляля, — а жизнь абсолютно бессмысленна. Коля черствый эгоист, — но в это не верила. — Коля меня разлюбил, — и в это не верила. — Нет, тут какая-то тайна», — сказала Ляля, вздохнула и стала умываться.

Через силу позавтракав, Ляля взяла у бабушки паспорт соседки и сказала, что «форму девять» возьмет.

— Я потом сразу на работу пойду, — сказала Ляля бабушке, — так что потом уже до самого вечера.

Ляля укуталась белым пуховым платком, застегнулась и вышла. От мороза потрескивало. По Первой линии с железным грохотом проносились трамваи; рабочие разгружали у мебельного склада фургон; офицеры с Большого проспекта перебегали Первую линию к бывшему кадетскому корпусу — жизнь начиналась. Жизнь была бессмысленна.

Ляля свернула на Большой проспект, мимо Лютеранской церкви, пересекла Вторую и Третью линии, вошла под арку.

Похмельный плотник Петров стоял под аркой и прижимал к стене жилконторского водопроводчика, что-то бубнил с передышками.

Ляля миновала плотника, вошла в коридор, огляделась и, найдя нужную табличку, открыла дверь.

Из-за светлой деревянной перегородки поднялась кудлатая голова. Паспортистка, кряхтя, подняла тяжелую стопку и уронила на стойку.

— Ищи, — сказала она крупному черноусому милиционеру.

— Здравствуйте, — робко сказала Ляля. — Вы принимаете?

— Здравствуй, что у тебя там?

— Мне у вас нужно взять «форму девять» для нашей соседки. Вот ее паспорт.

Ляля положила паспорт на стойку.

— Вообще-то, надо бы все паспорта: их там трое прописано; да ладно, я их знаю. Ей что, на очередь надо?

— Да, очередь подошла, — ответила Ляля, — на квартиру.

— Сама-то что ж не придет?

— Она не может сама, заболела.

Хе! Вот так, — усмехнулась паспортистка, — сынки разлетелись, орлы, — некому воды подать. Вот и воспитывай.

— Это точно, — сказал милиционер, потянув черный ус, — никто не вспомнит. И то с матерью вместе живем.

— А дочка твоя?

— В ясли пошла.

— Намаешься, — бросила паспортистка, заполняя бумагу.

— Это будет, — опять согласился милиционер.

— Вот у меня, — паспортистка подписала на печати, — восемь классов окончил, говорю: иди в техникум. „Я, мамочка, хочу в художественное училище идти“. Он у меня способный: что срисовать — как живое. Но я ему так: окончишь техникум, поработаешь, иди на вечерний, куда хочешь, но надо, чтобы у тебя кусок хлеба свой был. — Паспортистка всадила печать.

— Да, — сказал милиционер, — чтобы материально. А художники, они работать не любят. Художник себе на жизнь не заработает. Их теперь много развелось, тунеядцев. Скоро материальные блага некому будет производить — такая забота. Вот сейчас от Бибикова дело получил. Как раз на одного из таких. Как его? Сейчас... — сказал милиционер и вынул из планшетки бумагу. — Боло­-
тов, — произнес милиционер, — Болотов. Не слыхали про такого Шишкина?

— Что-то не слышала, — сказала паспортистка, протягивая Ляле справку. — Что, дело будете заводить?

— Да, на сослание, — сказал милиционер, пряча бумагу. — Такой… Не простой. Подписку дать отказался, участковому нахамил. Двадцать пятого,
с утра пораньше заеду. Возьмем — куда денется. А жалко, он, может, и парень неплохой, — вздохнул милиционер. — Ну, не хочешь работать — давай поезжай, нечего город позорить.

Болотов!

Ляля судорожным движением вцепилась в платок у горла.

Губы милиционера еще шевелились, паспортистка кивала кудлатой головой, что-то шептала — ничего не слышно.

— Готово! — донеслось до Ляли. — Эй! Готово, девушка, все.

— А-а! Спасибо, — прошептала Ляля, — спасибо.

Вышла в коридор, прислонилась к стене, расстегнулась.

«Так вот оно что! Колю хотят сослать!.. Вот оно что! Вот почему! Все ясно. Ах-ха! Я-а-асно

Ляля потихоньку приходила в себя.

«Но что же делать? Надо срочно что-то придумать. Первым делом надо предупредить. Там, потом — что-нибудь... А сейчас предупредить. Ах, какой глупый!..»

Ляля оглянулась на дверь и почему-то на цыпочках вышла из коридора.

В подворотне, преодолевая похмелье, Петров все еще спорил с водопроводчиком. Тыкал пальцем в широкую грудь, спрашивал строго:

— А ты зэком был?

— Ну и что? — говорил водопроводчик.

— А ты жэком был?

Смущенный водопроводчик уклончиво ответил:

— Я бомжем был.

— Это не одно и то же, — едко щурился Петров.

Заметив Лялю, Петров оставил ненужные прения. Он сделал шаг в сторону Ляли. Ляля остановилась.

Ляленька! — жалобно и тонко пропел Петров.

— Здравствуйте, дядя Миша!

Ляленька... ты... — Петров замялся. — Ты как живешь? — наконец нашелся он.

— Спасибо, дядя Миша, ничего.

Петров почему-то очень смутился. Он терзался: ему очень хотелось попросить у Ляли трешку, но он не решался.

Ляленька... Ты... не дашь рублик? До завтра... У нас получка завтра, я занесу. На квартиру.

— Отчего же, дядя Миша? Ничего, что монеткой?

— Родная, ангел ты мой синий, — сказал Петров со слезой, — я на фронте был, за тебя сражался.

Никогда Петров на фронте не был: он был от фронта освобожден по врожденному плоскостопию, но в эту минуту из благодарности готов был и на фронт.

Ляля вынула из сумочки монетку, отдала ее Петрову, вышла за ворота и быстро пошла по Большому проспекту.

Петров же, переключившись, некоторое время рассказывал водопроводчику про войну, потом вдруг спохватился и сказал сердито:

— Все-таки ты... — недоговорил, подергал носом и пошел.

Ляля поспешила по Большому проспекту. Она задыхалась. Теперь она все поняла.

«Так вот оно что? — думала Ляля. — Все дело в том, что Колю хотят в ссылку отправить. Колю... как тунеядца!.. Тунеядец! Вам бы столько работать, как Коля. Вам бы столько… Так вот почему так беспокоился Коля об этой работе. Понятно теперь: не для денег, а просто чтобы числиться там. Чтобы штамп… Чтобы только не трогали. Значит, вчера ничего не получилось у Коли, и теперь двадцать пятого... Двадцать пятого, этот сказал?.. Этот, усатый?.. Какой омерзительный!»

Ляля заметила, что бежит. Остановилась, перевела дух. Яркий день, и от снега слепило. Она перевела дух.

Двадцать пятого утром. В день рождения!.. Коля проснется — и вот... Просто какой-то кошмар! В день рождения... в годовщину... в Рождество!.. Нет, не посмеют — у них заявление. Ах, какое заявление?! Коля не хочет. Нет, это не то. Коля хочет, он просто не хочет, чтобы Ляля... Ну, конечно, чтобы Ляля ехала в ссылку за ним. Но зачем же он не сказал? Неужели он думал, что она не поймет? Ах, какой глупый! Нет, он не глупый — он благородный, Коля. Ясно: потому что она бы поехала в ссылку за ним.

Надо посидеть, надо отдышаться. Смахнула сумочкой снег со скамейки, села.

Конечно, он не хотел, чтобы Ляля поехала в ссылку. А вдруг не поэтому? Вдруг он действительно решил отношения с Лялей порвать? Просто так. Ну, может быть, он правду сказал. Ну, о работе и все это...

«Ах, все равно, — подумала Ляля, — сейчас главное — предупредить, а все остальное... — махнула сумочкой, — остальное... Пусть Коля сейчас поживет где-нибудь. Может быть, у Александра Антоновича. Где-нибудь, пока не устроится».

Ведь Ляля не знала, что Коля решил вообще не устраиваться. Не знала, что «принцип»...

Ляля встала.

Ладно, главное, Колю дома застать. Наверное, застанет. Он должен быть дома сейчас. Он, наверное, пишет сейчас, пока светло. Он ведь каждой минутой сейчас дорожит, Коля. Сейчас Ляля предупредит его — и все устроится.

Ляля свернула во двор, обошла флигель и подошла к Колиному окну, за­глянула. Никого не было в комнате. В комнате, обычно сумрачной, было светло. Ляля видела кресло на колесах, диван, старый шкаф, дверь, картины на стене, и только Коли Ляля не видела в комнате.

«Может быть, в кухне Коля? — подумала Ляля, но в кухонное окно заглядывать не стала. — Там соседки, — подумала Ляля, — соседки там — не буду заглядывать. Лучше подожду, — подумала Ляля, — подожду, погуляю, зайду через полчаса».

И Ляля вышла на улицу.

Снежок крепко разлетелся о стенку. Ляля обернулась и погрозила пальцем мальчишке.

— Тетенька, извините, я не в вас, я вот в него.

Ляля заметила рядом с собой мальчугана, который, сразу же переменив намерение, принялся есть свой снежок.

— Мальчик! — сказала Ляля. — Мальчик, ты не видел здесь дядя с бородкой, с усами, не проходил?

— Художник! — откликнулся другой. — Он ушел. Полчаса уже, как ушел.

— Вот как, ушел? — потерянно сказала Ляля. — Ушел...

Ляля вышла на набережную и остановилась у памятника Крузенштерну. Седой мореход равнодушно стоял и далеким взглядом смотрел через улицу, а за ним дымили буксиры, а дальше за Невой поднимались какие-то белые громады, и не было Коли: ушел.

Ляля постояла на набережной, поколупала пальцем зернистую пленку инея на холодном граните, потом надела варежку и медленно пошла на дежурство.

«Плохо!» — подумала Ляля и пошла на дежурство.

2

От снега слепило. Лицо сделалось крепким: мороз. Под пальто прижимая кота, Коля осторожно перешел Большой проспект. Вошел в гастроном. Придерживая кота, заглянул в рыбный отдел. Стал в кассу, в очередь за какой-то старушонкой в ушанке. Данилыч задергался под пальто, мяукнул. Старушка, любопытствуя, оглянулась:

— Что?

— Тише, Данилыч.

Просунул руку, погладил холодную шерсть.

— Говорите, гражданин.

«Ах, это в кассе!»

— Двадцать, пожалуйста, в рыбный отдел.

Положил холодный кружочек.

В рыбном дали мокрый бумажный кулек, сунул в карман пальто. Кот почуял рыбу, стал рваться.

— Тише, Данилыч.

Не хватало духу шлепнуть кота.

— Чего это там?

— А? Что?

Старушка в суконной ушанке тыкала пальцем Колю в живот.

— Чего?.. Или кошка?

— Да, кот.

Данилыч высунул черную мордочку.

Ишь какой! Хорош! А чего, усыплять?

— Усыплять? Что вы! — Коля прижал к себе кота.

— А то лучше мне отдай. Ишь красивый какой! А я — без кота.

— Нет, нет. Я не усыплять. Я к товарищу несу.

— А-а! К другу? Ну, другое дело. А то отдай мне: все лучше, чем усыплять.

— Нет-нет. Я не усыплять.

Коля вышел на улицу. Постоял. Старуха в суконной ушанке медленно уходила по Большому проспекту. Внезапно Коля повернулся и, прижимая кота к животу, погнался за старухой:

— Мадам, погодите, мадам!

Бабка остановилась. Осторожно повернулась к Коле.

— Это меня ты? Хи-хи-хи! — засмеялась пустым черным ртом.

Один только зуб пополам делил черную дырку. От смеза заходил морщинистый черный подбородок. Стала похожа на Бабу-Ягу, вся в мелких морщинках.

«Несимпатичная старуха», — подумал Коля.

Бабка надрывалась от смеха.

— Хи-хи-хи! «Мадам»... Хи-хи-хи!

— Извините, бабушка! — сказал Коля.

— А?

— Извините, бабушка! — сказал Коля. — Я передумал, возьмите кота.

— И давай, — обрадовалась старуха, — вот и хорошо. А то каково мне без кота? Или донесешь? Вон прыткий какой.

Старуха жила здесь же, недалеко, на Большом. Коля со старухой поднялись по широкой обшарпанной лестнице; старуха долго ключом, похожим на пилу, ободранную дверь ковыряла, наконец вошли. Мрачная кухня и позеленевшая медная раковина в углу.

— Ну, пришли, — сказала старуха, — пришли, давай кота.

Данилыч мягко спрыгнул на дощатый пол, выгнул черную спину, хвост трубой, желтым глазом посмотрел на старуху.

Ишь, черный какой, — сердито сказала старуха, — прямо черт.

— Вам не нравится? — спросил Коля. Старуха становилась ему неприятна.

«Может, не отдавать ей кота?» — подумал Коля.

— Чего не нравится? Мне все равно. Лишь бы только не гадил по углам да не шкодил бы.

— Он не шкодит, — заверил Коля, — и гадить не будет, только вы его выпускайте.

— Выпускать, говоришь? Так он же в марте шастать начнет — поминай как звали. А то грязи натащит, — сомневалась старуха. — Ну, ладно, — спохватилась она. — На вот, возьми серебром, — она протянула Коле двухгривенный.

— Зачем? — Коля не понял, отталкивал руку.

— Бери. Чтоб жилось хорошо твоему... как ты его?

— Александр Данилович. Можно просто — Данилычем.

— Хи-хи-хи! — дребезжала старуха. — Хи-хи-хи! — Старуха от смеха даже зашлась. — Данилыч! Ну, хи-хи-хи-хи!

— Что? — не понял Коля.

— Да кто же так кота называет? Кота надо звать «Маркиз». Ну ладно, иди.

Коля присел на корточки. В последний раз погладил кота.

Данилыч, прощай!

Повернулся и скоренько вышел.

Старуха высунулась, весело крикнула:

— Прощай, борода!

И захлопнула дверь.

Коля стоял на грязной лестнице, думал: «Может быть, все-таки не нужно было отдавать ей Данилыча. Может, надо было идти себе: несимпатичная какая-то старуха. А-а-а, черт! Ведь могло никого и дома не быть. Да и надежней такие старухи».

Подташнивало.

«Может быть, съел что-нибудь не то?»

И вспомнил, что вообще сегодня не ел и вчера — почти ничего. Может быть, от этого и тошнит.

Он вышел на улицу. Слепило от снега. Стоял и дышал так, как будто долго бежал. Изо рта вырывался морозный пар.

3

Петров пошел. Да, пошел: как это в песне поется?

«Эх, да я пошел, да я пошел, да я пошел!»

Вот, как в песне, Петров и пошел. Прямым ходом в винный автомат на углу Шестой линии и Среднего проспекта.

«Рублик всего. Маловато, конечно, ну да авось».

Напряженно, как за острым моментом на футболе, следил за металлической дойкой, но дойка отщелкнула дважды и не больше, чем полагается. Чуда не случилось.

Петров процедил сквозь зубы портвейн и задумался.

«Ну что для меня стаканок?» — грустно подумал Петров.

Ну в самом деле, что такое стаканчик для похмельного человека? Сердцебиение успокоить? Ну разве что, а дальше?

«Одна голова хорошо, а две — лучше, — подумал Петров. — Зря я „водяного“ оставил, как-то не по-товарищески. Может, у него что было, вдвоем бы сообразили, а так — рупь, что рупь

Запоздалые угрызения начинали мучить Петрова. Но делать было нечего, и он уже совсем было решился идти к себе, в столярку, когда в подвальчик спустился утренний водопроводчик.

Вот-те нате, — сказал Петров.

— Привет, Василий, — на ходу небрежно уронил бывший бомж.

— Я тебе не Василий, — злобно ответил Петров. — Мое полное имя от рождения Михаил. Так меня крестили.

— А нам все равно, — спел молодой и наглый водопроводчик. — Нас не крестили.

— Что же ты, Гера, один пьешь? — не без иронии спросил Петров.

— Нам, татарам, все равно, — сказал водопроводчик, хотя он и не был татарином. — А вы, сэр, между прочим, в большом кругу друзей? Не стыдно, дядя, у малолеток деньги выманивать, которые им родители на мороженое дают?

Петров растерялся.

— Я кровь проливал, — завел было он, но водопроводчик резко прервал его.

— Ни фига ты, дядя Вася, не проливал. У тебя, дядя Вася, от рождения плоскостопие. Так тебя с плоскостопием и крестили. Ну ладно, — сжалился нахальный парень, — угощу тебя, дядя Вася, стаканчиком, но помни, дядя: так с друзьями не поступают.

Петров был зол, но отказаться не посмел: предложенный стаканчик выпил.

Захорошело, — сказал через минуту Петров.

Потом выпили еще по стаканчику. Потом где-то продолжали. Потом где-то доставали денег, но не достали и все-таки продолжали. Потом водопроводчик превратился в маленького рыжего милицейского капитана и сказал:

— Смотри, дождешься товарищеского суда. До чего допился: милиции не видишь. Ладно, возьми, — смилостивился маленький милиционер и вернул Петрову паспорт, который не известно как у него оказался, — смотри не пропей. Вот позвоню твоему участковому, оформим на сослание за пьянство. Ладно, о работе штамп есть... Иди...

И вместо этого ушел сам.

Снизу, из погребка донеслись глухие матюги. В голове у Петрова была пустота. Он поморгал вслед уходившему капитану и не совсем уверенно сказал:

— Не очень-то... Я что... Я имею право... Я, может быть... Я его величество... первый сорт... Меня так просто за маму не возьмешь.

Но это уже просто так, для бодрости. Бодрости, правда, никак не прибывало. В голове какая-то смурь, в глазах мушки, во рту...

— Тьфу, — сказал Петров и растер сапогом. Он вспомнил оскорбления наглого водопроводчика, «дядю Васю» и какой-то пропитый инструмент. Стало совсем плохо. Неизвестно зачем, не имея ни копейки в кармане, он зашел в гастроном. Зашел и поразился: на прилавке холодными изумрудами сверкали головки «Московской».

«Значит, „Московскую“ на Васильевский завезли!» — хрипло подумал Петров и, горько усмехаясь, занял место в очереди в кассу. Ну не взять, так хоть постоять. Занял за каким-то в сером добротном пальто, в пышной пыжиковой шапке. Он и сам не знал, зачем он встал в очередь, может, надеялся, что каким-нибудь чудом в последний момент у него в руке окажется трешка — и тогда...

Трешка оказалась, но не у Петрова, а у этого в «пыжике», который интеллигентно стоял и держал эту трешку двумя пальцами в опущенной руке.

— Вы крайний? — прохрипел ему в ухо Петров.

— Последний — я, — поправил «пыж» приятным баритоном.

Петров искоса глянул вниз и наполнился желчью: трешка трепетала в руке у «пыжа».

«Как держит, — с ненавистью подумал Петров, — после войны у тебя эту трешку бы мигом шмыгнули, не моргнул бы».

И вдруг... буйная кровь ударила в похмельную голову. Неожиданно для себя Петров резко присел, дернул трешку и выбросился из магазина.

Хлопнула дверь. Крики:

— Держите его! Держите его!

Петров зацепился ногой за какую-то трубу, растянулся и, проехав на брюхе, в снегу пропахал глубокую борозду. Он вскочил и, сигая, помчался. Снежные кусты взрывались под ногами Петрова.

— Держите, держите его!

Петров оскалился, глаза его раскрылись в пространство. Он был совсем трезв.

«Что я наделал?!» — думал Петров. Ему показалось, что это сон. За спиной топот и тяжелое дыхание. Петрову захотелось, чтобы этого не было, чтобы за ним не гнались, чтобы он не вырывал трешку, но, увы, все это было.

«Брошу пить, — подумал Петров, — работать буду хорошо».

Он бежал какими-то темными переулками, а за ним, ни на шаг не отставая, бежал тот, в «пыжах». Петров поскользнулся и на полном ходу юзом въехал во двор. С трудом удержав равновесие, Петров увидел, что к нему, разъезжаясь на раскосых ногах, спешит принципиальное, совершенно непримиримое лицо, и руки вытянуты вперед, чтобы его, Петрова, схватить.

«Всё, — подумал Петров, — всё, — с тоской подумал Петров, — теперь срок намотают, года два, — на первый случай. Всё! — в третий раз подумал Петров. — Сдаюсь!»

Но обворованный повел себя странно; он вдруг открыл рот и присел, потом схватился за уши пыжиковой шапки и выскочил из ворот.

Петров глазам своим не поверил.

«Неужели?!» — подумал Петров. А следующая мысль была о том, что двор знакомый и не только знакомый, но и проходной, и Петров припустил во весь дух.

«Ну и дурак! — сам себе удивился Петров. — Хотел сдаваться!»

Он был счастлив. Ветер свободы свистел у него в ушах и развевал кашне.

На Седьмой линии Петров остановился и отдышался.

— Что, взял? — злорадно сказал Петров, наклонился и пальцем написал на снегу: «УХО».

4

Подташнивало.

Пообедать? — подумал Коля. Да, пообедатьеперь не надо ни экономить, ни работать — все равно ничего не успеть. Впрочем, работать он, наверное, будет. Еще, наверное, поработает, пока не заберут. Не сегодня же заберут? А может, сегодня.

Ну что ж, чем скорей, тем лучше. Чему быть — того не миновать, и в конце концов сам отказался. Мог бы и не отказываться. Мог бы дать подписку и подпиской обеспечить себе десять дней. Да, с гарантией десять дней. Мог бы попытаться чего-нибудь сделать: ведь все равно там, в ссылке, вообще уже не попишешь. Не только что при элетрическом свете, а совсем. Да там, может быть, и нет электрического света, может, и вовсе никакого света нет: ведь это где-то на севере, там, где полярная ночь... Темно... Нет, дело не в этом. Дело в принципе.

А все-таки, что там, интересно? Где жить? Вроде бы какие-то бараки?.. А может, не бараки... Во всяком случае, ничего хорошего.

Но скрываться, хитрить? Нет, он, Коля, этого делать не станет.

Да и выгадал бы всего десять дней. И всё. Нет-нет, правильно сделал, что отказался, потому что он не согласен. Он не тунеядец, он художник.

А вот будет суд, и на суде как дважды два докажут, что именно тунеядец, и не простой, а злостный, потому что не работает и не хочет работать.

«Злостный тунеядец, — думал Коля, — это значит такой тунеядец, который желает оставаться тунеядцем. Злостный тунеядец — это значит убежденный. Тогда убежденный художник — это... злостный? Злостный художник. Бред какой-то. Эх, скорей бы уже забрали! А так, пока тебя не забрали, чувствуешь себя, как будто в чем-то виноват. Даже угрызения совести... Страх...»

Нет, не то чтобы Коля боялся чего-нибудь определенного, нет, просто так, страх. Неизвестно от чего. Может быть, собственных мыслей боялся Коля? Может быть. Но от них разве убежишь, от собственных мыслей. От них не убежишь. И они продолжали преследовать Колю, убегая от них, он бродил по городу, думал: «Ляля, эх!»

Становилось мучительно.

«Жалко Лялю. Слишком жестоко, жестоко», — думал Коля и понимал, что был прав. Потому что вовлекать ее в это, заставить выбирать между бабушкой, которая тоже, наверное, нуждается в помощи, и...

— Нет, прав, — сказал Коля. Он очнулся. За широким окном были сумерки и странными стали лица прохожих.

Коля увидел, что он сидит в каком-то молочном буфете перед стаканом с остывшим кофе.

5

Алкесандр Антонович убрал с живота остывшую грелку.

Ma tante! — сказал Александр Антонович. Александр Антонович питал вполне простительную слабость к французскому языку. Во-первых, оттого, что Александр Антонович язык этот преподавал, но это, конечно, не главное. Главное то, что Александр Антонович был русофилом, и русофилом не простым, а особенным. Особенность же его русофильства заключалась в том, что из тысячелетней русской истории всем векам предпочитал Александр Антонович век девятнадцатый, который считал золотым. «Принято называть железным? Нет, золотой». Ведь это всем на свете известно, что в девятнадцатом веке значительная часть русской публики говорила, читала и писала по-французски. «Ну какой же еще? Золотой». Однажды в обществе Александр Антонович сказал bon mot: «Русские писатели, — сказал Александр Антонович, — разучились писать по-русски с тех пор, как русские читатели разучились читать по-французски». Обидно выразился Александр Антонович о русских писателях, даже, пожалуй, безответственно выразился, и все же, ничего не скажешь, остро.

Короче, Александр Антонович из русофильства был галломаном.

Ma tante, — сказал Александр Антонович со вздохом, — там такой фонарик!

— Какой фонарик, Шура? Что ты мне голову морочишь? — сказала тетушка, с неудовольствием отрываясь от телевизора.

— Нет, ma tante, там висит фонарик. Это Елисавета, понимаете, золоченая бронза, рубиновое стекло... Изумительнейших пропорций! Ce est magnifique!*

– Ты бы, Шура, лучше пить бросил, — сказала тетка и отвернулась к телевизору.

— Ну, при чем здесь «бросил пить»? — снисходительно улыбнулся Александр Антонович. — Елисаветинский фонарик и — «бросил пить»?.. Ну, хорошо, — пожал плечами Александр Антонович, — я брошу пить... И что же от этого изменится в мире? Что изменится в мире, я спрашиваю? Ну, хорошо, брошу, брошу...

Александр Антонович дотянулся рукой до столика, взял за тоненькую талию рюмочку, выпил, крякнул и сказал:

Similia similibus*.

Выпил одним глотком, по-русски, крякнул тоже по-русски, а сказал Александр Антонович по-латыни. Знал и латынь, да, знал и не то чтобы «эпиграфы»... Нет, знал латынь Александр Антонович, но это не из патриотизма. Просто любил этот ясный и полнозвучный язык Александр Антонович. И есть ведь за что. Ведь только прислушаться: «Memento mori», «Nota bene», «Tu quoque Brutei», да и просто: «Modus vivendi».

Впрочем, произнося «modus vivendi», Александр Антонович обычно мрачнел. Да, он был не слишком доволен образом жизни своим. Ну, всевозможные там неурядицы, взаимоотношения. Правда, без этих взаимоотношений он бы и дня не мог прожить. Любил Александр Антонович сложности — любил Достоевского. Да и кто же не любит Достоевского? И все равно, «modus vivendi».

Александр Антонович морщился.

— А потом, знаете ли, Николай Николаевич, гм... да!

Александр Антонович резко кивал головой и говорил:

— Гм!.. Да... Песталоцци. Да... Humaum erare est...** Это фатально... Фатум... Да... Фата-моргана.

Видите? — снова заносит. Спросите его: ну при чем тут Фата-моргана. Ведь это же совсем другое. Просто, бывало, подпадал Александр Антонович под обаяние слова и уносился Александр Антонович никому неизвестно куда. Да, никому неизвестно куда. Но всегда устремлялся мысленно Александр Антонович. Сидит, бывало, дома, слово услышит или прочтет и видит себя... Где? Ну, скажем, в Эрмитаже. Что разглядывает? Тициана? Пикассо?.. Нет. Смотрит картину Зарянко: «Вид какого-то там зала с кавалергардами». Дальше ехать некуда! Стоит Александр Антонович в этом самом зале, и хоть бы один кавалергард прошел. Нет, ходят вокруг самые обыкновенные посетители: студенты, инвалиды, врачи. Современные люди. Но Александр Антонович современных не замечает. Мечтами своими Александр Антонович уносится в парадную старину. Красота! Балы, звон шпор, треск свечей, дыханье кисеи, адъютанты, адюльтеры, дуэли... Тут Александр Антонович пригорюнился... Его потянуло в усадьбу. М-гм! К мирным радостям, к книгам в переплетах истрепанной кожи, к пруду. Идилличны усадьбы Сороки. Художник Сорока? Но это же в Русском музее. Ну что же, можно и в Русский музей. Выпрямив стан, торжественно поднимался Александр Антонович по мраморным ступеням не Русского музея, а, конечно, Михайловского дворца. Жаль только, что на Михайловской площади бутошник не выскакивал из будки и не делал алебардой... Эм-м... антраша... нет... как это?.. артикул... Нет, еще что-то такое не делал, да и вообще ничего не делал, поскольку просто отсутствовал. Так или иначе, но Александр Антонович, поднимаясь по ступеням дворца, уже снова проникался воинственно-парадным духом и уже тянуло его...

— Так что, Александр Антонович? Фата-моргана?

— Да нет, не Фата-моргана! Ах да, ошибку я совершил, роковую ошибку! Но я исправлю, слово чести, исправлю!

— Нет, Александр Антонович, не исправите. Роковые ошибки тем и отличают­ся от обычных ошибок, что их невозможно исправить, — на то они и роковые.

— Да, paradox. Трагический paradox или, если угодно, paradox роковой.

Но Александр Антонович все же пытался исправить роковую ошибку. Для этого садился Александр Антонович в александровское кресло, поставив на ломберный столик рюмочку водки, прочитывал две строчки из Горация и рюмочку водки проглатывал, после чего тщательно перетирал свой редкостный хрусталь и фарфор, расставляя по полочкам в новом порядке; перебирал свои бисерные кошелечки и сумочки и садился в павловское кресло за письменный стол. Хотел писать монографию. Но монографию не писал, а смотрел в окно.
А за окном был купол Троицкого собора и далеко уходили крахмальные крыши; вместе с выпитой водкой сладкой истомой разливалась ностальгия и побуждала писать не монографию, а элегию. Александр Антонович элегий писать не умел и за это дело не брался. Пересаживался он в павловское кресло к нортоновским часам, переводил стрелки и слушал старинный гавот. Александр Антонович снова уносился мечтами весь в старину, в гостиные, в яркий свет, в дробленую радугу люстр... нет, пожалуй, в уютный кабинет, где на столе перед бронзовой пепельницей с бюстом Наполеона, с посыпанными песком, исписанными листами бумаги на зеленом сукне письменного стола, красное дерево которого так приятно отливает в слабом свете Елисаветинского фонарика... Александр Антонович тревожно пробуждался.

Елисаветинский фонарик?.. Хм!..

Александр Антонович вставал, выпивал рюмочку и, накинув бобровую шубу... pardon, серое демисезонное пальто, плотно укутывался шарфом, выходил и спускался по лестнице, обдумывая путешествие. Ничего не придумав, стоял перед крашеной дверью бывшего доходного дома. Делал шаг влево и два шага вправо, потом два шага влево и шаг вправо. Ехать к Pauline или идти, причем кружными путями, на Васильевский остров, к Николаю Николаевичу. Идти кружными путями крайне заманчиво. У Николая Николаевича тоже уютно сидеть. Там такой продавленный диван! И Николай Николаевич — художник в своем ателье. Картины там. И есть преотличные: вот пейзаж Васильевского острова, домики... Все барокко, ампир. Правда, там эти, как их... Les voitures*. Нет, не совсем voitures, скорей les autos**. Для чего? Лучше бы voitures. Вот у Федотова, там voitures. Сам Федотов искусно написан, в мундире, финлянд­ский офицер. Нет, не то — не финляндский, а Финляндского полка офицер. Вот так. Вот и Николай Николаевич мог бы... Написал бы их вместе. Оба в мундирах Финляндского полка. Александра Антоновича и себя. Может быть, просто не догадался Николай Николаевич?

Неожиданно для себя оказался Александр Антонович у знакомых ворот. Александр Антонович поднялся на третий этаж неизвестного, но такого близкого сердцу, петербургского дома. Поудобней устроился Александр Антонович на подоконнике, достал из внутреннего кармана своего серого пальто плоскую фляжечку, отвинтил крышку. Налил в крышечку и выпил. Закрыл глаза, посидел. Потом вытащил за длинную ручку из бокового кармана бинокль. За окном, не за этим, а дальше, за тем, что за этим, поблескивал золочеными завитками фонарик. Александр Антонович взялся рукой за сердце и перевел бинокль на pendule, нет... скорее horloge, стоявшие у дверей. Дверь отворилась. В комнату вошел долговязый молодой человек в жестких брезентовых брюках.

Александр Антонович вздохнул и спрятал бинокль, выпил еще крышечку, спрятал фляжку. Застегивая пальто, Александр Антонович спустился по лестнице. Фонарик зудел. Занятый этой мыслью, Александр Антонович дошел до моста Лейтенанта Шмидта. «Николаевский мост!» Здесь Александр Антонович остановился.

Александр Антонович постоял. Растворяясь в пространстве, он смотрел на дома и на белую площадь Невы, видимую ему сквозь решетку, словно впечатанную в плотный петербургский воздух. На том берегу голландское красное под белыми крышами барокко, как будто елисаветинские фонарики расставили на снегу и от «коллегий» дальше туда, неизвестно куда, протянулся Васильев­ский остров бесконечной лентой фасадов. И на мгновение почудилось Александру Антоновичу, что там, за Невой, лежит волшебная страна, где все люди ходят в мундирах Финляндского полка и нет ни одного автомобиля — одни voitures. Александр Антонович очередной раз вздохнул и медленно перешел мост.

По логике вещей, Александр Антонович должен был бы повернуть налево и идти по набережной на Тринадцатую линию, но это по логике вещей. А по логике Александра Антоновича выходило наоборот, направо. Там, обойдя по Первой линии, Александр Антонович подошел к рюмочной на углу Среднего проспекта. Здесь, на углу Среднего проспекта, у рюмочной, Александр Антонович постоял, подумал.

«А не дорого ли будет?» — подумал Александр Антонович.

«Дорого», — подумал Александр Антонович... и спустился в рюмочную.

6

Вокруг галдели. Александр Антонович принял из пухлой руки граненую рюмочку, взял блюдце с подсохшим бутербродом. Он отошел к голубенькой стойке и собрался задуматься. Из-под локтя выглянула физиономия сатира с припухшими глазками.

— Хм, — задумчиво сказал Александр Антонович.

— Здравствуйте, Александр Антонович! — сказала физиономия.

— Хм, — повторил Александр Антонович.

— Не узнаете? — тревожно спросил сатир.

— Виноват, — сказал Александр Антонович, вытаскивая лорнет, — кажется, не имел удовольствия.

— Встречались... Не помните? Вчера у Нины в салоне... Муринский Евгений Сергеевич.

— А-а!.. Да-да, — соглсился Александр Антонович, — да, вспоминаю. С Тербеневым, кажется?..

Физиономия перекосилась.

Тербе-е-енев, — проблеял Сатир, — ему надо морду набить. Он подлец.

— Ну! — усомнился Александр Антонович. — Так уж и морду?

— Уверяю вас, Александр Антонович, морду. Давайте набьем.

— Помилуйте, да за что же? — недоумевал Александр Антонович.

— А я вам расскажу, за что. Вы сами увидите, что ему надо морду набить. Давайте, Александр Антонович, набьем ему морду, а то мне одному не набить.

— Да, пожалуй, не набить, — сказал Александр Антонович, с сомнением посмотрев на композитора, — одному не набить. Но чем же он все-таки, этот Тербенев, вам так досадил?

Тербенев! — вскричал Муринский. — Александр Антонович, верьте мне, он подлец: он подговорил швейцара, двух потаскух и милицию, всех вообще, чтобы они издевались и смеялись надо мной, — Муринский всхлипнул. — А я композитор, а они издевались. У меня два высших образования, а они...

На самом деле все обстояло не совсем так, как говорил композитор. На самом деле Тербенев никакого союза против Муринского заранее не заключал. Со швейцаром, верно, был разговор, но всего какая-нибудь пара слов; «потаскухи»? Тербенев раздобыл их для Муринского по его же собственной просьбе, ну а что до милиции, то она явилась лишь следствием необдуманных слов и действий самого композитора. А было так.

Накануне, выйдя из салона, композитор вместе с Тербеневым отправились по злачным местам. У Тербенева была лишь одна идея — «надраться». Планы же композитора простирались намного дальше. Муринский надеялся на близкое знакомство с лихими столичными красотками, и в том действительно вина Тербенева, что он композитору это знакомство вполне определенно пообещал, при этом не просто пообещал, а еще и расписал в самых соблазнительных тонах.

— Там такое!.. — внушал композитору Тербенев. — Две сестры, как две капли воды и при этом профессионалки высшего класса. Лет по двадцать, не более, но обаяние, опыт, аромат…

— А лямур де труа? — спрашивал любознательный композитор.

— Само собой, но это дежурное блюдо, как и стриптиз. Там для настоящих ценителей такие штуки в запасе, ты не поверишь.

И надо было не верить, но богатое воображение композитора живо дорисовало ему «такие штуки», и, как ни странно, он верил.

От «Зеркал» до Генштаба, от «Погребка», что на Гоголя, до «Щели» под «Асторией», с каждой порцией все сильней возбуждаясь, но кто от чего, искатели приключений добрались до бульвара Профсоюзов, где, по лживым заверениям Тербенева, проживали сестры-блондинки, то самое «лямур де труа» и «всякие штуки».

Здесь, в слабо освещенном переулке, между бульваром и улицей Красной, бывшей Галерной, доверчивый композитор около получаса слонялся в какой-то подворотне и, нагоняя страх на возвращающихся из булочной старушек, дожидался своего искусителя. Время от времени мимо приплясывающего сатира то под арку, то из-под нее проносилась стайка щебечущих нимф, и тогда у него, начинавшего уже трезветь от холода и ожидания, судорогой сводило в животе. Наконец, когда черви сомнения один за другим поползли в окоченевшую душу, из темных глубин появился Тербенев, но один, без блондинок, и при этом почему-то свеженьким дыша коньяком.

— Евгений Сергеевич, — лицемерно извинялся обманщик, — прости, дорогой, что так долго. Пришлось с Дарьей Францевной вместо них объясняться. Та еще немочка. А самих нет — она их отправила на задание.

Если бы композитор читал Достоевского, он бы сообразил, что здесь никакой Дарьи Францевны нет, а есть лишь сплошное тербеневское вранье, но Достоев­ского, как и всякой не годящейся для немедленного употребления литературы, он не читал, и потому загадочность сказанного принял за достоверность.

— Что же делать? — спросил композитор. — А нет ли других?

— Другие-то есть, — замялся Тербенев, — есть одна пара. Есть и где расположиться у них. Только вот уж слишком они мнят о себе. Их так просто не взять. Понимаешь, Евгений Сергеевич, не то чтоб уж такие недотроги, даже, пожалуй, фору тем блондинкам дадут, но любят, чтоб до этого все было красиво. О`key, понимаешь?

— Будет акей! — вскричал композитор. — А девочки как?

— Штучки что надо, — заверил Тербенев, — без предрассудков. Хотя на первый взгляд, конечно, и не такой шикарный вариант, как сестренки. То есть на любителя, что называется. Ну, ты понимаешь, — и, приложив как бы щепотку соли к губам, причмокнул.

Возбужденный композитор как раз оказался любителем и уже был согласен на «и не такой шикарный вариант».

— Как насчет ресторана? — предложил композитор.

Тербенев некоторое время подумал, хотя к тому, собственно, простодушного композитора и подводил.

— Да стоят ли они того? — деланно сомневался Тербенев. — Может быть, что-нибудь получше найдем.

— Не надо получше, — взмолился истомившийся Муринский. — В другой раз получше, а сейчас и эти сойдут.

Выходило, что композитор упрашивает Тербенева, причем Евгений Сергеевич даже не знал, о ком идет речь.

— Ладно, пошли, — наконец согласился Тербенев. — Я знаю один поплавок. Туда и вызовем. Обе они там, недалеко практикуют.

Взяли такси, приехали на Васильевский, в поплавок. Вот тут-то Тербенев и начал свои гнусные номера.

— Я человек не тщеславный, — говорил Александру Антоновичу композитор, — зачем мне все это?

Но Тербенев сунул швейцару взятый у композитора рубль и о чем-то с ним пошептался, и когда композитор вместе с Тербеневым по лестнице поднялись, швейцар оказался тут как тут. Он широко распахнул перед ними обе стеклянные створки и, пропустив композитора, громко, на весь переполненный зал объявил:

— Дорогие, многоуважаемые гости! Сегодня в нашем с вами ресторане присутствует выдающийся композитор, автор популярных симфоний и песен Евгений Сергеевич Муринский.

— Откуда ты меня знаешь? — изумился тогда композитор (уже потом, на похмельную голову, он сообразил, что это была паскудная проделка Тербенева).

— Как же? Смотрел в телевизоре, — бодро ответил швейцар и глазом при этом не моргнул.

Никогда по телевизору Муринский не выступал, даже не мечтал, но публика уже аплодировала, и композитору пришлось раскланяться на все стороны. Тербенев же предусмотрительно на две ступеньки отстал.

Провели их к столику у окна. Тербенев глянул за окно, прищурился.

— Ну, ты, Евгений Сергеевич, приказывай, а я тем временем для нас компанию организую.

Вообще вел себя так, как будто он режиссер на сцене, так что даже красоту пейзажа за окном, и ту себе приписал.

Какой пейзаж? Ничего за окном в темноте не было видно, кроме белого снега на замерзшей Неве да длинной цепочки фонарей вдалеке.

А он подмигнул композитору и смылся. Евгений Сергеевич принялся созерцать через окно указанный Тербеневым пейзаж, и только когда подошел официант, Муринскому стал ясен подлый, но психологически верный расчет Тербенева. Прославленному композитору приходилось заказывать не как какому-нибудь командировонному завхозу, а с подобающим блеском. Подали все, что обычно подают знаменитым композиторам в поплавках, то есть: столичный салат, холодную красную рыбу, армянский коньяк и бутылку шампанского в крахмальной салфетке. Пока композитор заказывал, пока с нетерпением ждал Тербенева и обещанных «штучек», подходили к столу всякие подозрительные типы чокнуться с композитором и завести посторонний разговор. Композитор не чокался, он сидел за столом, как именинник в ожидании гостей, боясь нарушить симметричный порядок приборов, в посторонние разговоры не вступал, непрерывно курил и поглядывал за окно. Увы, не у того окна сидел композитор. С его стороны был только тербеневский вид на замерзшую реку, вид, конечно, при свете прекрасный, но в это время невидимый и потому бесполезный. Вот если бы Муринский сидел на другой половине, он увидел бы, как на набережной у сходней стройный красавец прельщает двух совершенно случайных и неуклюжих девиц. Но, увы, композитор видел в окне только снег на Неве да огни фонарей на том берегу, а к красотам природы он был равнодушен.

Но вот появился Тербенев, и точно, с девицами, только с какими-то дикими; и есть подозрение, что именно с теми, которых он так долго уговаривал у ресторана. Однако великодушный композитор все простил девочкам за их молодость, да и просто за их существование.

Девицы сначала жеманились, перешептывались, важно поднимали фужеры. Пробуя коньяк, кашляли, говорили, что им это крепко, но пили. Композитора такое их поведение настораживало. Девушки отличались от харьковских разве что выговором. Он помрачнел и стал рюмку за рюмкой глушить армянский коньяк. Тербенев усердно ему помогал. Но постепенно девочки пообмякли, захихикали, потом закурили, а там и вообще пошли танцевать, оставив Тербенева пить с композитором.

Верняк! — сказал композитору Тербенев на своем грубом жаргоне и поднял вверх большой палец.

Ты какую возьмешь? — быстро спросил композитор.

— Ерунда! — ответил Тербенев. — Бери обеих или, на худой конец, выбирай.

— Уж слишком они держатся скромно, — вздохнул композитор. — Не знаешь даже, как подступиться.

— Это — понт, — ответил Тербенев. — Такая манера. Ты, главное, сам не робей, держись поразвязней.

Девицы вернулись, одна из них пухлая, маленькая совсем, освоилась, почему-то развеселилась. Она стала тыкать композитора пальцем в живот, называя его то чертиком, то папашей.

— Ха, папаша! — кричала ему пухлая девушка, — Чертик, — кричала, — дай тортик. Хочу торт «Сказка». Слабо заказать?

Композитор послушно заказывал.

Вторая, длинная, череповидная, все время одергивала свою пухленькую подругу и смотрела на нее ненавидящим взглядом — сердилась. Тербенева это их контрастное поведение очень веселило: он хохотал на весь ресторан, пил с композитором и девицами на брудершафт и вообще вел себя с крайней развязностью. Но композитора восхищала свобода и непринужденность Тербенева.

«Как держится! — с завистью думал композитор, облизывая языком блестящие губы. — Эх, как они тут, в Ленинграде? До чего же ловко держится. Великое дело — индивидуальное общество».

Ему тоже захотелось как-нибудь себя показать: что-нибудь такое сказать или даже спеть. А Тербенев как будто только и ждал этой композиторской мысли. Он загадочно вонзил черные очи в Евгения Сергеевича и как будто прожег его насквозь.

— Женька! — проникновенно сказал Тербенев. — Женька! Душа горит. Спой что-нибудь, дорогой, так, чтоб заплакать. Плакать хочу! Рыдать хочу!

— Да что ты, неловко, — заерзал композитор, тогда как внутри все зудело.

— Исполни, Женька, век тебе не забуду, — вскричал Тербенев, — подари!

Композитор нерешительно ежился. Хотелось спеть. Ух, как хотелось, но нигде еще Муринский, кроме клуба харьковского химфармзавода, публично не выступал.

— Спой, Женька, одолжи! — страстно искушал Тербенев. — Эх, да что там, просим. Просим! — громко на весь зал возопил Тербенев, он вскочил и, изогнув изящный стан, воскликнул: — Дорогие ленинградцы и гости нашего города! Давайте, товарищи дамы и господа, попросим присутствующего среди нас знаменитого композитора Муринского исполнить что-либо из его замечательных произведений и давайте, товарищи, выпьем за его творческие ус­пехи.

За соседним столиком дружно чокнулись, выпили, грянули «ура»; за другим столом зааплодировали, аплодисменты радиоволнами разбежались по залу. Хоть некоторые и не вникли в суть дела, но хлопали все. Потом где-то крикнули: «Просим, просим!» «Просим!» — отозвался Тербенев, и тогда весь зал стал скандировать: «Про-сим, про-сим, про-сим!..»

Композитор, смущенный и радостный, встал и на четыре стороны раскланялся, хотя четвертый поклон относился к окну.

Слава пришла к нему внезапно, оглушила, окутала, сбила с ног. Муринский неуверенными шагами пробрался между столиками к эстраде, сев за рояль, на мгновение задумался, облизнул блестящие губы и грянул целиком спертую у знаменитого Перголези мелодию. За два дня до этого он с трудом втиснул в эту мелодию придуманные малоизвестным поэтом стихи.

Ничего не скажешь, играл композитор хорошо, но когда отзвучали вступительные аккорды, странно и не в такт врезалось его жалобное блеянье:

 

Вкушая Перголези-голези-голези,

Вкушая Перголези под вьюгу за окном,

Давайте будем грезить, и грезить, и грезить,

Давайте будем грезить об этом и о том.1

 

Потом слова прекратились и под длинный фортепианный проигрыш пошло уже чистое блеянье:

 

Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля.

Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, —

 

самозабвенно пел композитор, а публика недоумевала. Не доросла еще публика до Перголези, и поэтические призывы грезить здесь, в ресторане, тоже не получили поддержки. Песня композитора не произвела желаемого впечатления. А Перголези? Даже имени такого здесь, вероятно, не слышал никто, и даже тербеневский «верняк» проявил полную неосведомленность. Тербенев же на их вопрос объяснил им, что это такое грузинское блюдо.

Все же Муринскому вежливо похлопали — в конце концов, сами просили;  композитор же, спускаясь с эстрады, слышал прямо-таки гром аплодисментов. Эх, слава, сладкая вещь, пришла, ошеломила, вскружила голову. Но едва композитор скромно уселся за стол, как тут же пухлая девица и ошарашила его, она поманила пальцем официанта и нахально заявила:

— Хочу Перголези!

— Чего? — не понял официант.

Перголези. Есть у вас Перголези?

У композитора челюсть отвисла, а официант испуганно переспросил:

— А... это что?

— Ну... это... мясо? — обратилась девица к Тербеневу, но Тербенев, сделав вид, что не слышит вопроса, принялся увлеченно брататься с композитором.

— Женька! — кричал Тербенев ему на ухо. — Ты композитор — я живописец. Твоя музыка — мой цвет. Мы с тобой мир перевернем, мы с тобой будем писать цветомузыку. Даешь цветомузыку?!

Композитор был согласен перевернуть мир, хотя в этот звездный момент мир его и в таком качестве устраивал. Розовые и желтые пятна плыли в глазах композитора. На столе, на торте «Сказка» расцветали лоснящиеся розы — кругом цветомузыка. Какие-то нимфы, склоняясь, обвивали лицо сатира прозрачными шалями, люстра сияла всеми огнями, растаяла Нева, и на волнах ресторан ухал то вверх, то вниз. И видимо для того, чтобы сохранить равновесие, композитор протянул руку под стол и ухватился за брючную ногу.

Тербенев дернул ногой и подмигнул композитору. Муринский понял ошибку, он осторожно под столом перенес руку и музыкальными пальцами ощупал худую коленку.

Выплеснутое в лицо из бокала красное вино на мгновение привело композитора в чувство. Евгений Сергеевич вскочил, имея намерение подраться с тощей девицей, но та, изловчившись, схватила композитора за прическу и ткнула его лицом прямо в «Сказку». В им же заказанную «Сказку»!

Размазывая по лицу жирные сладкие розы, композитор выскочил из-за стола и, оказавшись на гребне волны, с гребня ошарашил заинтересованный зал совершенно неинтеллигентными словами.

Раздался хохот, и тут же два ловких молодых человека в черных костюмах подскочили к композитору и, подхватив его под руки, дернули в разные стороны. Разъяренный композитор еще хотел крикнуть, но вместо этого... рыгнул.

Все остальное смешалось в липком тумане хмеля и масляных роз.

Уже наутро сквозь дикую головную боль вспоминал композитор всеобщий издевательский смех, возмущенных девиц и позорное бегство Тербенева из ресторана, потом розоватое помещение штаба дружины; и, наверное, пришлось бы ему ночевать в вытрезвителе, если бы не вступился за него маленький рыжий капитан.

«Оступился человек. С кем не бывает? В то же время гость нашего города. Ну и вот, говорит, два высших образования. Надо верить человеку. Надо за человека бороться».

Если бы не этот капитан...

Глазки сатира печально посмотрели на Александра Антоновича.

— Это за мое-то угощение! — всхлипнул композитор.

— Да, разбойник, разбойник! — возмущался Александр Антонович. Возмущение его было лицемерно.

— Так как? Вы видите, Александр Антонович? Он стоит того, чтобы ему морду набить.

Композитор заглядывал в глаза, Александр Антонович орлиный взор опустил в опустевшую рюмку.

— Повторим?

Александр Антонович величественно позволил. Муринский принес рюмочки, заглядывал в глаза. Александр Антонович все уклонялся от ответа.

— Вы поедете на бал? — вместо ответа спросил Александр Антонович.

— Какой бал?

— Зинаида Нарзан в ознаменование дня своего рождения дает бал.

— А, это двадцать четвертого? — быстро спросил композитор. — Я приглашен.

— Хм, ну вот...

— А девочки будут? — Композитор облизнул языком заблестевшие губы.

— О! На этот счет можете не сомневаться: цвет столицы, и знать, и моды образцы, — дальше Александр Антонович не счел необходимым цитировать. –Tiens*, ваши успехи! — Александр Антонович опорожнил свою рюмочку.

— А как все-таки, Александр Антонович, насчет того... Насчет морды?

Но Александр Антонович не согласился учавствовать в избиении, сославшись на недостаток здоровья.

Вместо этого, сердечно распрощавшись с композитором и еще раз пожелав ему успехов, он поднялся по ступенькам и вышел на улицу.

7

Грустная рассказанная композитором история почему-то Александра Антоновича, наоборот, развеселила, а возмутительные проделки Тербенева, как это ни странно, вызвали его одобрение. Он даже был склонен расценивать их как лихое гусарство. Даже и себя Александр Антонович почувствовал как-то бодрее, может быть, впрочем, еще от того, что и выпито было порядочно. Александр Антонович увидел себя старым рубакой, этаким отцом-командиром. Он еще больше выпрямился, подкрутил воображаемый, но седеющий ус и поворотил на Седьмую линию.

«О, весело шаркать железом о камень...»1 — думал Александр Антонович, идя по бульвару. Александр Антонович орлиным взором окидывал заснеженный бульвар, деревья, дома, окна.

«Ба! Что это там? — заинтересовался вдруг Александр Антонович. — Ха-ха-ха!»

Александр Антонович потянул за ручку из кармана бинокль.

— Хм! Люстра?! Недурна! Ей-богу, недурна! Ставлю империал, недурна! Любопытно, что же там еще? Кафельная печь? Так... Славные кафли. Любопытно, чья же это квартира?

Александр Антонович переводил бинокль с окна на окно.

«А, ч-черт!»

Александр Антонович наклонился, отыскивая в снегу бинокль.

«Что это?»

Глаза Алкесандра Антоновича полезли на лоб.

«О ужас!»

На снегу безобразным, корявым почерком было начертано: «УХО».

Оскорбленный, Александр Антонович резко выпрямился и, не удержав равновесия, упал в сугроб. Зажимая в мокрой от снега руке ручку бинокля, он вскочил, оставив в сугробе, как гипсовую форму, отпечаток дворянской фигуры. Александр Антонович гордо уходил по бульвару. Глаза его метали молнии, губы в негодовании подрагивали.

«Посреди города! На бульваре! — думал Александр Антонович. — Боже мой!»

Снег оттаивал и начинал медленно стекать за шиворот. К оскорблению чувств прибавилась тревога.

«Этак и простудиться недолго, — испугался Александр Антонович, — хм. Учитывая вконец расшатанное здоровье... Поспешим, поспешим», — и он направил свои шаги к дому Николая Николаевича.

 

Вдали, на той стороне, вдоль набережной, пробежали и замерли белые огни фонарей, и тогда начал падать крупными хлопьями снег. Сначала медленно,
а потом все быстрее и чаще, и вот уже совсем не видно стало того берега, только по замерзшей неровной Неве, вихрясь и цепляясь, словно клочья пара, метет поземка, а с Дворцового моста, переломившись, медленно сползает трамвай, едва промигивая красными огнями сквозь густой снегопад.

Стало тихо, дома поплыли, замерли звуки. Все покрыл, все приглушил опадающий снег. Бесшумно, как будто во сне, мимо истаявших зданий за­скользили в снегопаде тонкие тени прохожих. В снежном тумане набегут внезапно желтые пятна залепленных снегом фар — и пропали. Только белая плотная завеса перед глазами, а за ней ни автомобильных гудков, ни железного лязга трамваев, ни русской речи не слышно. Неслышно промелькнули в плотном снегопаде короткие зимние часы пик — и нет никого. Снежно и пусто на улицах города. Все по домам, все со своими заботами, кто с чем.

*  *  *

Боган нервно прянул ушами. Потирая поясницу, взобрался на табурет.

— Неестественно, — мрачно сказал Боган.

Сделав равнодушное лицо, он стал медленно сползать с табурета.

— Нет, — крикнул Боган, — к черту! — и соскочил на грязный паркет.

— К черту! — Он пихул табурет ногой и подбежал к огромному зеркалу в траурной раме. Наклонив пегую голову, исподлобья маленькими глазками долго зеркало сверлил.

Тогда поднял вверх сведенные пальцы и сказал:

— Достаточно и так.

И скрестил руки на груди.

*  *  *

На стене висел обтянутый кожей подрамник. Сухов-Переросток на пол поставил птичью клетку и сел. Окинул ноздрями зеленоватую комнату.

— Будильник поставить на полдевятого, — сказал Сухов-Переросток, — надо, чтоб в помещении было побольше народу.

— А не слишком ли много всего? — несмело спросила Зинаида Нарзан.

— Чем больше, тем лучше, — ответил Сухов-Переросток. — Ты представляешь, какой будет взрыв?

*  *  *

Боган спихнул со стола расписанный лист. Разогнулся, сложил надлежащим образом пальцы.

— Я научен, — сказал Боган.

Положил перед собой новый лист и стал рисовать глаза.

Зазвонил телефон. Боган вышел в коридор, снял трубку:

Боган слушает.

Послушал.

— Да, я буду.

Послушал еще.

— Ты думаешь, это опасно?

Еще.

— Зачем?

Еще послушал.

— Не смогу. Мне завтра нужно сдавать доску почета.

Повесил трубку и вернулся в комнату. На него смотрело множество глаз.

 

*  *  *

— Убийца, — сказала рябая, — просто убийца! Без ножа зарезал. А еще милиционер! Ну и что мне теперь делать? Не идти же мне первой к нему, когда он виноват. Уж хоть бы предлог какой был, а то ведь...

— А говорили, что новых привезут, — отвечала глухая, щупая простыню.

— Ты слушай ухом, а не брюхом, — взорвалась рябая соседка, — ухом слушать надо. Вот я говорю, так не придет. Вот если б тут воры забрались, тогда бы конечно... Тогда по службе. По службе — первый предлог. Вот бы случилось чего!... — мечтательно вздохнула она.

— Чего ж случится?

 

*  *  *

Данилыч кругами шлялся по столу вокруг сковородки, окапывал. Данилыч знал, что совершил поступок, недостойный кота, но ему было все равно. Он решил порвать со старухой.

 

*  *  *

— Не жалко трех рублей, — сказал Гудзеватый и поставил элегантную подпись. Граждански вздохнул: — Не поймите меня превратно, товарищ капитан. Проблема охраны социалистической собственности. Ведь сегодня преступник похитил у меня три рубля, а завтра ограбит завод.

Бибиков хмурился.

— Сложное дело, — сказал участковый, пряча в стол протокол. — Я, конечно, по своему участку прощупаю, но вообще-то хищение — это дело угрозыска. А вы случайно не запомнили номер купюры?

Гудзеватый элегантно руками развел.

— Видите, — укоризненно сказал Бибиков, — ни единой зацепки. Машину при вас посылали. Нет его. Ну конечно, ханыга на месте сидеть не будет. Вот жалко, что граждане вам сразу не помогли. Встречается еще равнодушие у нас. Проходят мимо товарищи.

Гудзеватый горько улыбнулся.

— Целиком с вами согласен, товарищ капитан. Ну, желаю успеха в расследовании.

 

*  *  *

Бабка оттянула суконное ухо ушанки.

— Тоня?

Подышала на трубку.

— Тоня, ты? Тоня, кот у меня. Ты б завтра не снесла на ветпункт, на операцию?

Послушала.

— Тащит со стола. Да гадить начнет. Надо на операцию. Я б рубль дала.

Дунула в трубку, послушала.

— А я и не могу, мне на конференцию завтра...

«...Ну ладно, тогда двадцать пятого. Сама снесу двадцать пятого».

Солдатским ботинком нажала на дверь и вышла из будки.

 

*  *  *

Коля достал из кармана мокрую пачку, вытащил сигарету, остановился.
С темного бюста Гоголь смотрел на него острым взглядом из-под лисьих бровей. Коля пожал плечами, виновато улыбнулся и пошел по Адмиралтейскому саду весь в снегу.

 

*  *  *

Тяжелая дверь захлопнулась. Ляля надела белую варежку. Ляля стояла перед дверью.

— Теперь к Коле, — сказала Ляля.

И пошла.

 

*  *  *

Крупными хлопьями падал снег.

 

8

Часы на фонаре показывали семь. Александр Антонович посмотрел на часы и задумался. Посмотрел на окно — темно в окне.

«Может быть, спит Николай Николаевич? В общем-то, с чего бы это ему так рано ложиться?»

Стукнул на всякий случай. Прислушался. Еще раз постучал. Нажал на форточку — приоткрылась. Александр Антонович просунул голову в форточку. Темно. Головой повертел. Темно.

— Николай Николаевич!

Тихо.

— Николай Николаевич! Маэ-э-э-эстро! — позвал Александр Антонович голосом далеким, как в лесу. Никто не отозвался. Александр Антонович закрыл рот и вывернул голову из форточки. Он расстегнул пальто и долго копался за пазухой, пока не вытащил толстую записную книжку. Замерзшими пальцами, держа шариковую ручку, с трудом накарябал.

«Л.-г.1  Финляндского полка полковник в отставке. А. А. Голубев». И в левом верхнем углу, предварительно подумав и не найдя подходящего выражения, поставил «Р. Р. С.» («Pour prendre conge» — «Для совместного времяпре­провождения»), то есть «чтобы проститься». Потом сложил визитную карточку пополам (это по-товарищески), защемил ее форточкой и, обойдя флигель, вышел на улицу.

Александр Антонович миновал якоря.

«Куда же деваться, — растерянно подумал Александр Антонович, — становится холодно. Как бы не простудиться. Вон сколько снегу набилось за ворот».

Александр Антонович вспомнил «УХО», поморщился. Снег учащался.

«Куда же это маэстро запропаcтился? — спросил Александр Антонович. — И как это некстати. Можно было бы согреться, горячего чаю выпить, а то ведь, честью клянусь, простужусь. Да и пригласить ведь надо, к этой... как ее? К Зинаиде Нарзан».

Снег валил, покрывая поля серой шляпы Александра Антоновича.

«Боже, не видно ни зги! Простужусь. Где это бродит Николай Николаевич в такую пору? Должен же он где-то быть? Сделаю круг и вернусь, — подумал Александр Антонович. — Надо ведь выполнить долг? Надо выполнить долг», — повторил Александр Антонович, но уже механически, поскольку перед мысленным взором его уже засверкал золочеными гранями рубиновый фонарик.

«Да, фонарик!»

Разгадка была где-то рядом. Александр Антонович попытался увязать какие-то мысли. Не увязывались.

— Ну, ну же! Сухо...

Что-то сильно ударило Александра Антоновича в грудь, и он чуть было второй раз за сегодняшний день не повергся на снег.

Par diable!* — вскричал Александр Антонович и... осекся.

9

Ляля не выдержала и побежала. Утопая сапожками в мягком снегу, мчалась мимо дворца — в густом снегопаде он промелькнул красноватой расплывчатой тенью, — через Первую линию, над головой пронеслись белые глыбы Соловьевского сада. Задыхаясь, Ляля бежала. За Восьмой линией какие-то в снежном тумане колонны — вперед. Ляля с размаху налетела на что-то и остановилась. Сверху раздался разгневанный бас — Ляля узнала голос Александра Антоновича.

От радости подпрыгнув, она чмокнула мокрую щеку.

— Александр Антонович, милый!

Mais oui, c’est moi*, — ответил удивленный Александр Антонович. — Ohe, c’est vous, mademoiselle!** — еще больше удивился Александр Антонович. — Quel bonne fortune!*** Позвольте полюбопытствовать, куда торопиться изволили?

— Вы от Коли, Александр Антонович? — тревожно спросила Ляля.

— Да как сказать, — затруднился Александр Антонович. — Я, скорее, к нему, но теперь, ввиду обстоятельств, выразившихся в неприсутствии господина артиста в его ателье, — я от него.

— То есть нет его дома?

Нда!.. Судя по отсутствию света в окне, а также и никакого ответа получено не было на мои, так сказать... М-гм.

— А теперь вы куда?

— Удаляясь, приближаюсь, — загадочно ответил Александр Антонович и пояснил: — Имея в виду округлость земли, собираюсь прогуляться по линиям, с тем чтобы в конечном итоге достигнуть искомого места. И надеюсь застать наконец господина художника в его ателье, имея к нему неотложное и чрезвычайно...

Ляля нетерпеливо перебила Александра Антоновича:

— Так вы его увидите?

— Должен, — ответил Александр Антонович. — И осмелюсь спросить, у вас к нему срочное что-то?

— Я просто в отчаяньи, — чуть не заплакала Ляля, — вы понимаете? За ним послезавтра приедут.

— Кто? — удивился Александр Антонович. — Кто, кроме вашего покорного слуги... ну и вас, разумеется, осмелится нарушить его вдохновенное одиночество?

— Господи! Александр Антонович, уверяю вас, положение ужасно. Просто ужасно! Колю должны забрать. Двадцать пятого его арестуют. Тогда конец.

— Хм! Я уже слышал об этом, — нахмурился Александр Антонович, — но я, признаться, не думал, что эта недружелюбная акция властей совершится так скоро. И полагал, Николай Николаевич все же успеет... хм, как бы это?.. в должность вступить.

— Ничего теперь уже не успеет. Послезавтра приедут за ним. Вы понимаете?

— Так что же делать? — растерялся Александр Антонович.

— Я спешила его предупредить, — сказала Ляля, — я уже сегодня утром была, но дома его не застала, а вот теперь вы говорите, что его все еще нет, и я не знаю, что мне теперь делать.

Александр Антонович задумался.

— Я это сделаю! — вдруг воскликнул Александр Антонович. Разгадка молнией мелькнула в его голове, мысли увязывались. — Я это сделаю! — воскликнул Александр Антонович вне себя от восторга.

— Что? — живо спросила Ляля. — Что сделаете?

C’est une idee****, — сказал Александр Антонович.— C’est quel je ferai*****. Ясен мой путь! — торжественно сказал Александр Антонович. — Сухов-Переросток — вот моя путеводная звезда, — заключил Александр Антонович.

Ляля отшатнулась.

Что-о? Какой подросток?

— Ах, нет, — досадливо отвечал Александр Антонович. — Сухов-Переросток — это другое. Это всей моей жизни мечта... там... — Он неопределенно махнул рукой. — Нет, что касается Николая Николаевича — тут все решается просто, просто я его...

— Вы его предупредите? — с надеждой спросила Ляля.

— Что, предупредить? — недоуменно пожал плечами Александр Антонович. — Да нет, я просто заберу его. Заберу его с собой. К себе, — сказал Александр Антонович. — Я заберу, а фельдъегерям — шиш.

— Ах, сделайте это! — умоляюще воскликнула Ляля, хотя и не поняла, что там Александр Антонович несет насчет фельдъегерей. — Сделайте это, Александр Антонович!

— Непременно! — заверил Александр Антонович. — Непременно и сегодня же. А что до Сухова-Переростка, — объяснил Александр Антонович, — не удивляйтесь — это другое. И это ничего, что он в зеленых штанах, — заступался Александр Антонович. — Это, знаете ли, мелочи, можно простить. Главное то, что это всей моей жизни мечта. То есть не собственно он моей жизни мечта, а как бы сказать? — с ним связана всей моей жизни мечта. Нечто очень пока еще эфемерное: так, мечта, мираж, Фата-моргана. — Все-таки Александр Антонович знал, что такое Фата-моргана.

 

10

Во дворе намело большие сугробы. Теперь снег как будто переставал и медленно сочился в белом свете за углом флигеля. Коля постоял во дворе и направился к подъезду. Громко заскрипела пружина — Коля вздрогнул.

«Где же я был весь день?» — подумал Коля и тотчас об этом забыл. Он еще постоял на площадке, прежде чем открыть дверь; посомневался: ему все казалось, что в его отсутствие что-то случилось. Нет, и в квартире, и в комнате все было так же: кресло на колесах стояло в углу, мольберт с картиной посреди комнаты, под лампой; сильно пахло масляной краской — форточку забыл открыть, уходя.

Коля подошел к окну и заметил в форточке защемленный листок глянцевитой бумаги, сложенный вдвое. Вытащил и, раскрыв, прочел: «Л.-г. Финлянд­ского полка полковник в отставке А. А. Голубев. Р. Р. С.».

Нехотя улыбнулся, положил бумажку на стол, в «натюрморт». Будильник, чайник, батон, рассыпанный сахар (песок).

«Неужели не пил вчера вечером чаю?»

Отошел к шифоньеру, снял пальто. В зеркале отразилось желтоватое лицо — такое зеркало. Долго всматривался в зеркало, в лицо, так и не увидел. Заметил только тогда, когда лицо уехало вбок, срезалось и пропало — закрыл дверцу.

«Да, надо чаю выпить. Да поработать надо, чтобы что-то начать понимать, а то все непонятно».

Коля подошел к столу и взял чайник, разрушил «натюрморт».

 

11

Гудзеватый выдержал паузу.

— Я вообще-то не робкого десятка, — заговорил Гудзеватый, — я бросился — они от меня. Но что меня возмущает, так это равнодушие прохожих, — сказал Гудзеватый, — проходят стороной. Я нагнал их в каком-то дворе. Вокруг никого. И тут заблистали ножи. Я спокойно все взвесил и решил, что было бы неосмотрительно рисковать из-за трех рублей своей жизнью. Я знаю жизнь, знаю самбо, но... трое с ножами!.. Ну что ж, я ушел. Нет, я не убежал. Так сказать, я не показал им спину, но я повернулся и ушел. Конечно, я потом сообщил.
Я пришел в дружину и сообщил. Но знаете, что мне сказали? — Гудзеватый горько улыбнулся.

— Нет, я не хочу быть несправедливым. Они сразу же послали машину, но это же глупо. Нельзя же предполагать, что преступники останутся на месте сидеть, ждать, когда милиция за ними приедет. Нет, уж они постарались все следы, так сказать, замести. Ну, составили протокол. Ну, приметы я им описал. Нет, я их винить не хочу, но должна же быть профилактика подобных явлений. Ведь среди белого дня, в людном месте. Куда они смотрят?

— На юбки они смотрят, вот куда, — злобно крикнула рябая, — на бабьи юбки они смотрят, вот на это они мастера.

— Да, — подтвердила глухая, — та, что по два пятьдесят две, та лучше.

Коля, держа в руках чайники, постоял в дверях.

— Извините, Иван Соломонович.

Гудзеватый посторонился.

— Здравствуйте, Иван Соломонович. — Соседкам: — Здравствуйте.

Гудзеватый приветливо кивнул, а соседки не ответили. Коля зажег газ, поставил чайник на чайник и ушел в свою комнату.

«Что это там с Гудзеватым стряслось? Ограбили, что ли? Три рубля? Интересно, к кому он обращался с этим делом? Не к Бибикову ли? Бедный Бибиков, сколько дел! Черт с ним».

Плечи ломило, ныли мышцы, знобило... «Не заболел ли?» Посмотрел на ноги: на сырых башмаках проступила белая соль. Снял ботинки, поставил на батарею. «До завтра просохнут. А что завтра? Ничего не известно». Полез под диван, вытащил пыльный башмак. «Куда это запропастился второй?» Данилыч вечно туфли куда-то затаскивал. И Коля вспомнил: нет кота.

«Выпить бы. Или печку затопить: знобит. Обычно так жарко в комнате, а сегодня зябко. Наверное, все-таки простыл».

Подошел к печке. Вытащил из-за нее какие-то чурки, палочки, щепки, все это долго в печку укладывал, устал. Сел на кушетку. Стало нехорошо. Прислонился к стене, закрыл глаза. Слабость.

«Да, хорошо бы выпить чего-нибудь. Надо бы взять. Сейчас бы перцовки хорошо. Чтобы не расклеиться совсем. Все равно. Да, все ерунда. Для Бибикова, что ли, себя беречь? Ха! Бибиков. Как в этой песенке, что по радио? „Здравствуйте, товарищ участковый...“ Здравствуйте, я ваша тетя... Товарищ... Нет, не товарищ, а гражданин, поскольку он, Коля, обвиняется в чем-то там...»

Открыл глаза: «Времена года», Коля представил, как он несет картину в Союз художниокв, чтобы, как говорит Бибиков, «устроиться туда». Принес, поставил. Отвалились вместе с челюстями окладистые бороды, округлились глаза.

Коля засмеялся.

Вот был бы смех! Жрецы, хранители искусства — и вдруг такое. Просто бы поразились Колиной наглости. А может быть, и нет. Может быть, даже и похвалили бы, сказали несколько комплиментов и добавили бы извинительным шепотком: «Но у нас этого не пропустят». А кто не пропустит? Они же.

«Устраивайтесь в Союз». Не знает Бибиков, что путь в Союз художников долог и труден и лежит он через выставки с соблюдением всех живописных догм. Нет уж, он, Коля, скорее в сторожа пошел бы, чем в Союз, но он и в сторожа не пойдет. Раньше, может быть, и пошел бы, а теперь не пойдет. Раньше вышло бы, что он в свободное от работы время в сторожах подрабатывает, а теперь — наоборот: теперь вся его живопись получилась бы «в свободное от работы время». То есть хобби. Хобби у сторожа.

Нет, он, Коля, принципа не нарушит, а если нарушит, то отнимется у него и мастерство и талант, и больше он уже никогда ничего не напишет.

Коля встал и тогда уже вслух сказал:

— Нет, я принципа не нарушу. Ну, будет, — сказал Коля. — Хватит болтать, надо работать. Сколько там, который час?

Коля посмотрел на будильник, но будильник все показывал без четверти три. Коля подошел к окну и увидел, что за окном мелькнули какие-то тени, как будто какие-то люди отпрянули от окна и как будто блеснул в фонарном свете черным атласом цилиндр.

«Что такое? — подумал испуганно Коля. — Ах, нет! Нервы расстроились вконец». Ему показалось что-то знакомое, виденное когда-то уже, но он этого вспомнить не мог.

— Нет, не нарушу! — твердо сказал Коля. — А нервы — никуда.

Коля посмотрел на часы, на фонарь. На часах на фонаре сквозь налипший снег с трудом разглядел восемь часов. В бледном фонарном свете возникла высокая худая фигура Александра Антоновича в серой шляпе и с лорнетом в руке. Александр Антонович, осторожно ступая по снегу, приблизился и оказался нос к носу через стекло.

«О-о-о!» — хотел сказать Александр Антонович, но вместо этого чихнул.

Коля отпрянул. Он махнул Александру Антоновичу рукой и направился к дверям.

«Э-э, что это я в одном башмаке? — удивился Коля. — Ах, вот же он, под мольбертом».

Коля схватил башмак и помчался открывать Александру Антоновичу.

13

Александр Антонович четко нарисовался черным силуэтом в дверях. Александр Антонович шагнул из светлого проема.

Здрас-сте, маэстро! Давно вернулись? Какая стынь! Пожмите руку. Что, не холодно? Впрочем, возможно, просто озяб.

Александр Антонович протянул длинную руку и взялся за башмак.

— О-о-о!

Александр Антонович посмотрел вниз, но в полумраке не разглядел, что это Николай Николаевич там держит.

— Хм. Ничего, — успокоил он Колю, — давайте руку. Что это? Башмак?! Зачем это вам. А-а! Ну, нет, ничего.

— Александр Антонович, это не вы там?.. в цилиндре...

— Где? — Александр Антонович испуганно оглянулся.

Вошли в комнату, Коля показал за окно.

— Вы... у вас нет ничего такого.

— Чего?

— А-а-а! Нет, так.

— Хм! — Александр Антонович искоса на Колю взглянул. — А вы... ничего? Может быть, я не совсем... а? Может быть, я некстати?

— Нет, нет. Хорошо, Александр Антонович, что зашли. Снимайте пальто. Вот сюда.

— Знаете, снегу набилось за ворот, — жаловался Александр Антонович, снимая пальто. — Но приятно, однако, с мороза зайти в гостеприимную комнату вашу. Здесь от входа всегда обдает давно позабытым теплом. Красками пахнет. Как вы счастливы здесь, должно быть, проживая в этой тихой, старинной, уютной... да, комнате. Saves-vous*, сколько истинно русского charme в этих маленьких комнатах-фонариках. Хм. Фонарик!.. — Он снова мелькнул перед внутренним взором Александра Антоновича. — ѕ propos** нашли мою carte de visite? Я ведь уже заходил. Но что с вами, голубчик? У вас такой вид, словно вы проглотили микстуру. Нет? Не проглотили еще? Поправимо. Что это у вас, печка горит? Позвольте руки согреть? — Александр Антонович приложил свои красные руки к железному боку. — Люблю эти печки.сказал Александр Антонович. — Подумать! Когда-то калорифера не было и днем над домами поднимались дымки! Да, — сказал Александр Антонович. А что, где пропадали сегодня? — спросил Александр Антонович. — Гуляли? Красиво на улице, и, знаете, странные вещи происходят в столице нашего обширного государства. Давеча, стопы к вашему дому направляя, в заведении под двуглавым орлом1 встретил Пана.  И представьте себе, здесь, в каменной чаще, бог лесов продолжает баловать нимф звуками свирели своей. Я уже подумал, увидевши: не галлюcинации ли начались? Хм-хм!

— Галлюцинации? — Коля тревожно посмотрел на Александра Антоновича: этот цилиндр, мелькнувший в окне…

— Ха-ха! Не бойтесь, я пошутил, и уж если найдется во всем Петербурге один трезвый и здравомыслящий человек, то он — ваш покорный слуга, и вы можете на него всегда и во всем положиться.

Александр Антонович энергично чихнул и утерся.

— Но что я вижу, — вскричал Александр Антонович, — баловень муз! Mes felicitation!* О нет, я вижу, не праздно проводите вы в тихом уединении век свой. Изумительно, друг мой, что это?

— Это... «Времена года». — Коля расплылся, польщенный реакцией Александра Антоновича.

— О-о-о! — сказал Александр Антонович, — это серьезная тема. Очень серьез­ная тема, друг мой, и потом... Хм-хм... Это вполне традиционная тема.  А что? — сказал Александр Антонович, переводя взгляд с картины на Колю. — Что, Николай Николаевич, знаете? Есть нечто общее во всем вашем облике с достойным композитором нашим, — сказал Александр Антонович, хотя Коля вовсе и не был похож на Чайковского. — Знаете ли? — сказал Александр Антонович. — Знаете ли? И глаза у вас близкого тона... Да, этакий серый, с голубизной. Правда, вот бородка у вас потемнее, у Чайковского седое все это... Ну-ну! Умолкаю, умолкаю, голубчик, — отгородился Александр Антонович ладонью от смущенного автора, — но Чайковский, Чайковский!.. То есть нет, не Чайковский, а «Времена»... Да, славно, славно! Вот эта деталь, например, — Александр Антонович, наклонившись, понюхал домик на холсте. — Славненький домик. Гм. Петров­ское барокко. — Александр Антонович изобразил на лице такое удовольствие, как будто попробовал барокко на вкус. — Нет, ей-богу, прекрасно. А? Как вы думаете? Это следовало бы развить? Нет? Ну, вам виднее.

Александр Антонович присел на край кушетки, внутренне сокрушаясь, отчего это Николай Николаевич не хочет писать исключительно барочные домики, пусть даже и в современном аспекте, раз уж это ему так необходимо; зато он, Александр Антонович, испытывал бы такое... ну просто ни с чем несравнимое наслаждение, погружаясь в столь возлюбленный, столь близкий его, Александра Антоновича, сердцу, нетронутый временем Санкт-Петербург.

Между тем Коля сходил в кухню за чаем и вернулся. Появились на синей клеенке два граненых стакана, листок белой бумаги, на нем вчерашний батон, нарезанный тонко, сахарница и... всё. На деревяшечку был поставлен жестяной чайник, сверху чайник фарфоровый. Александр Антонович предложил:

— А? Как, предварим чаепитие, Николай Николаевич?

Извлек из внутреннего кармана плоскую стеклянную фляжечку. Налил из нее Николаю Николаевичу и себе чего-то желтенького.

Что? Гаванский ром. Слава богу, наша империя знаменитым напитком не оскудела.

Чокнулись, выпили. Александр Антонович прислушался, выдохнул и констатировал:

Delicieux!*

Коля встал, отошел, присел возле печки, стал засовывать щепочки в яркий огонь.

— Да, Николай Николаевич! Я, собственно, к вам с поручением от одной... хм... une jeune fille**.

Коля замер у печки.

«Неужели от Ляли поручение у Александра Антоновича?» — подумал Коля и сдавленным голосом спросил:

— А... от кого поручение?

— От Зинаиды Нарзан.

Коля сунул щепочку в печку, повернулся к Александру Антоновичу, недоуменно спросил:

— Нарзан? Кто это?

— Подруга Pauline, — сказал Александр Антонович, — но это детали. Дело в том, что в канун Рождества, то есть завтра, двадцать четвертого декабря, означенная Зинаида Нарзан воспразднует свой юбилей, то есть не вполне юбилей, а более день рождения. Двадцать два года, кажется, ей исполняется.

— Так... — сказал Коля.

— По этому случаю имеет быть бал.

— Так...

— Вы, разумеется, в числе приглашенных.

— Но, Александр Антонович, ведь я незнаком.

— Не беда: теперь и не принято. Просто спросила меня о вас, что вы и как, и я... Ну, уж можете не сомневаться во мне, я дал аттестацию самую, так сказать, гм... В результате mademoiselle решила, что вы можете занять место в обществе этих неконформных... э-э-э... молодых людей и дам.

— А кто там будет?

— Кто будет? Так, вы знаете многих. Боган, Минкин, Сухов-Переросток, ну и другие везде встречаемые лица. Поэты будут, философы, даже композитор, — Александр Антонович улыбнулся, вспомнив рассказ Евгения Сергеевича. — Минкин, кажется, собирается выступить с каким-то весьма революционным заявлением. Что-то как будто о творчестве, не то о творцах. Что-то, ах да! Отчего творец неконформен. И о том, чтобы всем быть неконформными. Что-то такое, что общество порабощает творца, принуждая его быть как все, а, насколько я понял, Минкин хочет, чтобы все были не как все.

— Ого! Это интересно, — сказал Коля.

— Не знаю. Мне не интересно, — сказал Александр Антонович. — Я, батенька, и так неконформен, впрочем, несколько в другую сторону.

— Нет. Интересно. А что это, психологическое исследование или?..

— Да, что-то такое: не то трактат, не то манифест.

— И как ваше мнение, это серьезно?

— Право, батенька, черт его знает. Я вчера, признаюсь, задремал на прочтении. Но суть нашей беседы не в этом. Моя миссия, как бы это? Вас пригласить и передать ответ. Так как? Вы поедете на этот бал?

«Вы поедете на бал? — вспомнил Коля. Вспомнил детскую забытую игру, улыбнулся. — Черно с белым не берите, да и нет не говорите, не смеяться, не улыбаться, белы зубы не показывать».

— Вы поедете на бал? — повторил Александр Антонович.

— Поеду.

Александр Антонович посмотрел на Колю и тоже, наверное, вспомнил игру.

— Как вы будете одеты?

— В синем.

— С вами будет ваш дама?

— Нет, — сказал Коля, — прекратил игру.

Задумался Александр Антонович:

«Что-то с дамой Николая Николаевича. Что-то такое... не то Сухов-Переросток... А, бог с ним!»

Спросил вместо этого:

— Подлить вам?

— Что?

— В чай... — и поболтал фляжечкой.

— А-а! Да-да, спасибо!

Александр Антонович предался истоме. Его разморило, захотелось покоя, он пересел в кресло на колесах, немножко покатался в нем туда-сюда, устроился поудобней. Мысли блуждали. Александр Антонович задремывал.

— Да, этот бал, — встрепенулся Александр Антонович. — Там говорят...

Александр Антонович умолк. Он потерял нить разговора, он зевнул.

— Так что говорят? — спросил Коля.

— Что говорят?! — сморщился Александр Антонович. — Что говорят... Что пишут!!! — взвыл Александр Антонович очень похоже на великого актера. — Пишут, батенька, всякую мерзость на снегу.

— Как на снегу? — не понял Коля.

— А так, — разозлился Александр Антонович, — пишут всякие гадости. Куда милиция смотрит? — и рассказал случай с лорнетом. — И вот в результате набрал за ворот снегу и простыл. Знаете, как я легко простужаюсь? — заключил Александр Антонович.

Коля посочувствовал.

И вдруг Александр Антонович вспомнил:

«Ляля, предупреждение, арест! Господи, чуть не забыл!» — с ужасом вспомнил Александр Антонович.

— Николай Николаевич, чуть не забыл! — вскричал Александр Антонович. — Это настолько важно! Это касается вас!

— Меня?

— Вас! — Александр Антонович выпучил глаза на Николая Николаевича и сейчас же их закрыл. Вдруг лицо его надулось, покраснело — и лопнуло с сильным носовым выстрелом. Александр Антонович вместе с креслом откатился к печке.

— Будьте здоровы, Александр Антонович! — вежливо сказал Коля.

Merci beaucoup! — ответствовал Александр Антонович, вытирая нос огромным клетчатым платком. Александр Антонович начисто забыл то, о чем он хотел рассказать Николаю Николаевичу. — Так вот, — продолжал Александр Антонович, — понимаете ли, любезнейший Николай Николаевич, я еще как-то осенью в своих странствиях забрался на третий этаж одного старого дома на Коломенской улице и расположился на подоконнике на лестничной площадке, с тем чтобы без помех освежиться глотком из известной вам фляжечки. Каково же было удивление вашего покорного слуги, когда, по своему обыкновению лорнируя окна противоположного дома, он открыл изумительной красоты елисаветинский фонарик. С той поры не знаю покоя. Фонарик рубликов двести потянет, если отдадут, разумеется. Ну, деньги, в общем-то, достану, а вот как буду добираться, долго не мог придумать. И вот представьте, сегодня, в шестом часу пополудни, отправился ваш покорный слуга полюбоваться и видит, что в комнату, освещаемую тем вожделенным предметом, входит... кто бы вы думали?! Да-да! Сухов-Переросток. Да, собственной персоной. Вот так я в этот дом и войду... и выйду на этот фонарик. А ведь там еще и часы! Такие, знаете ли, horloge. Да-с, завтра же на бале, непременно узнаю у него, у Сухова-Переростка, кто те счастливцы, обладающие сокровищем, и если...

— Но позвольте, я-то чем могу вам помочь? — наконец перебил Николай Николаевич.

— А-а-а?.. Нет. Ничем.

— Вы говорили: дело касается меня.

— А ведь действительно не касается, — радостно удивился Александр Антонович, — нет, не касается.

Коля лишний раз подивился про себя рассеянности Александра Антоновича.

— А что, Николай Николаевич, не зажечь ли нам свечечку? — с удовольствием предложил Александр Антонович, потирая руки и поеживаясь. — Да я, с вашего позволения, поваляюсь немного?

Разлился по комнате мягкий восковой полумрак. Александр Антонович лежал, растянувшись на неудобном диване. В слабом и трепетном свете смыкались над ним тяжелые своды Колиной комнаты. Смыкались тяжелые веки. Александр Антонович, мечтая, дремал. Он видел себя в потертом уютном халате, с длинной черешневой трубкой в откинутой с дивана руке. Пояс халата упадал, развязавшись, увенчанный кистью. Александр Антонович засыпал на старом диване в пыльной дворянской квартире, но одновременно и дворян­ской, и пыльной.

Коля сидел у покрытого синей клеенкой стола, на кушетке, тоже неудобной, но не дворянской, а обыкновенной. Он видел ноги Александра Антоновича в коротковатых обтрепанных брюках, на серых чулках аккуратная желтая штопка. И весь вид Александра Антоновича был старомоден и патриархален, но и старомоден и патриархален вполне современно. Все же вид Александра Антоновича был безмятежен, а вот Коля...

Ноги в серых чулках дернулись, и Александр Антонович, взъерошенный, вскочил.

— Ого! — сказал Александр Антонович, подбежав к окну. — Ого, — сказал он, — половина второго, я поспешу. Адрес вышеупомянутой Нарзан позвольте я вам запишу.

Александр Антонович сдвинул с белого листка батон, шариковой ручкой накарябал: «Свечной переулок, четвертый дом, в третьем этаже, семнадцатая квартира».

— Он как раз с Коломенской пересекается, — пояснил Александр Антонович.

— А то оставайтесь, Александр Антонович, — неуверенно предложил Коля.

— Да нет, Николай Николаевич, пойду полечусь: совсем разыгрался проклятый геморрой.

Александр Антонович страдал поистине барской болезнью.

 

14

Коля медленно сидел перед догорающей печкой, слушая бесконечные вариации вьюги за мерзлым окном. В открытой печке, как звуки, вспыхивали дотлевающие огоньки. Не было нужды в печке. Это сегодня показалось с улицы зябко, а так... Разве что так иногда, посидеть. А вообще, в комнате и без того было слишком жарко всегда. И может быть, по этой причине всю прошлую ночь мучили Колю кошмары, тайные непонятные сны. Это были не те сны, что раньше. Раньше были другие, обычные сны. Бывало, снилась Ляля, или Данилыч, или снился пейзаж, который Коля писал и одновременно гулял в нем с Александром Антоновичем; то на Большом проспекте начинал падать тополиный пух и покрывал и зеленые газоны, и скамейки, и Колю; то наблюдал Николай Николаевич в темном безоблачном небе странную игру звезд, и как будто эти звезды были люди.

Теперь не было таких снов. Последнюю ночь давили на горло цепкие пальцы. Теперь, просыпаясь, жадно закуривал, до самых глубин затягиваясь горьким рассеянным дымом, тревожно оглядывал спинку стула, букетик давно засохших цветов, испорченный будильник. Высвеченный в темноте разгоревшимся огоньком сигареты будильник стал загадочным и зловещим. Он зазвонил. И Коля проснулся. Коля сидел перед остывающей печкой. В пепельнице еще догорала положенная туда сигарета. В коридоре хлопнула дверь — звонили Гудзеватому.

15

Гудзеватому принесли «молнию». Иван Соломонович (извините) в подштанниках — впрочем, немецких, с начесом, лучшего качества, — выскочил в коридор, на ходу натягивая купальный халат. Шаркая туфлями, прошмыгнул два шажка по коридору к двери, уже открытой рябой соседкой, навстречу, к счастью, на этот раз долговязому юноше в детском пальто (а то представьте: Иван Соломонович в узких подштанниках с раскосыми ногами, в распахнутом халате перед хорошенькой, краснощекой девицей — конфуз!), принял с поклоном из рук телеграмму:

— Спасибо, товарищ!

И расписался в положенном месте огрызком химического карандаша. Дверь захлопнулась. Еще один поклон в сторону рябой соседки:

— Спокойной ночи.

Дверь мягко закрылась. Гудзеватый сбросил домашние туфли, прыгнул в постель, отклеил заклейку и с сонным недоумением прочитал: «Прилетаю двадцать четвертого десять Ася».

Иван Соломонович смущенно улыбнулся:

— Ася? Какая Ася?

Внимательно осмотрел телеграмму.

— Из Ростова? Ах... А-ася!

Вспомнил. Действительно, в Ростове-на-Дону приятно проводил свободное от работы время с одной «незнакомкой». Были два раза в кино и раз в ресторане. Командировочные отношения не увенчались, так как гостиничный номер был на двоих. Посвящать сослуживцев в интимные отношения совсем нежелательно.

— Ну что ж, очень приятно! Как говорится, добро пожаловать в нашу обитель, в город, так сказать, над Невой!

 

 

В последний раз прокричал птичьим криком засыпающий буксир в черной прогалине у стены, прошуршала милицейская машина и свернула на Десятую линию. Снегом припорошило следы, и от ночной черноты еще белей стали холодные тротуары. В три часа пополуночи замер Ленинград, и до утра прекратилось время.

Вот так всегда бывает на Святки. Этими ночами, каждый раз застывая в неподвижности, город заново переживает всю свою прежнюю жизнь. Конечно, до утра затихает на перекрестках бурное ленинградское движение и все становится как оно было когда-то. В это время даже ночные фонари, словно они заправлены ворванью, а не светящимся газом, светят вполсвета, осыпая на голубые дороги мелкий оставшийся снег.

Оживает город, один в трех именах. Но ведь не может он оживать только своими камнями, только фонарями и крышами?

Нет, когда прожекторы таинственным светом высветят Исаакиевский купол, парящий над белым облаком Адмиралтейского сада, тогда начинается в городе особая, от всех скрытая жизнь.

Но не лихими гусарами, не золотыми каретами, не бутошниками и, уж понятно, не городовыми у костров обозначается эта тайная жизнь. Не всем из живших в городе людей дано появляться на его улицах в святочные ночи. Но кое-кому все же дано.

 

*  *  *

Смуглый, голубоглазый, небольшого роста господин с великолепными бакенбардами и в атласном цилиндре, распахнув на коленях бобровую шубу, вспорхнул на ступени Сената и стал смотреть через Неву, на Васильевский остров. Так некоторое время он стоял, потом улыбнулся живым лицом, повернулся, слетел по ступенькам и скрылся в направлении Мойки.

 

*  *  *

В глухом переулке Коломенской части из низких дверей мещанского домика вышел Финляндского полка офицер. Он поднял худое усатое лицо, глянул вверх в нависшее, тяжелое, коричневое небо, укутался плащом и пошел по переулку, не оставляя следов.

 

*  *  *

Около дома на углу бывшей Гороховой и бывшей Малой Морской, проскрипев упругими полозьями по крепкому снегу, остановился лихач. И, откинув медвежью морозную полость, из щегольских саней выпрыгнул красивый барин с холеной белой бородкой. Он расстегнул богатую шубу, из фрачного жилета вынул серебряный рубль и бросил в подставленную шляпу. Умчался лихач и следов не оставил, а барин — явно навеселе — еще постоял на панели, напевая какую-то арию, потом толкнул ногой дверь и в парадную вошел.

 

*  *  *

Свет косыми столбами упал из окон, расчленил бесконечный университет­ский вестибюль. Человек в дурно сшитом вицмундире скользнул по коридору острым взглядом из-под лисьих бровей. Многократно повторившись в световых контрфорсах, он исчез в конце вестибюля.

 

*  *  *

Два мощных луча скользили по облакам, отыскивая неприятельский самолет. На крыше одного из домов на Петроградской стороне, опершись о шуфельную лопату, одетый в длинную кавалерийскую шинель, в шапку-ушанку, стоял высокий гражданин. Неподвижным, тяжелым взглядом он смотрел на затемненный военный Ленинград.

 

*  *  *

Так в долгие святочные ночи для тайной жизни просыпается город. Он разворачивает величественную свою панораму. От площадей твердокаменно встали державные здания белым строем колонн и дальше во все концы, куда указали проспекты: где внезапно короткие улицы поднимаются в небо устремленными колокольнями, прерываются каналами, у которых над узкими мостиками проблескивают золочеными крыльями львы, где снег рассечен пунктиром случайных следов и на чугунной решетке изнемогает пышный барочный узор. Там, на снегу, синие, красные, лазурные дома, ломаются черными бликами грани на стеклах дверей; но дальше уходят проспекты. Они нависают над белой Невой. Там Васильевский остров, там свои проспекты и линии, там строго. Но там, на Большом, всю ночь фонари осыпают медленный снег, и всю ночь на углу Тринадцатой линии сияет сквозь ветки деревьев электрическая лампа, и от этого света кажутся зелеными деревья на углу.

 

 

ЧАСТЬ III

1

Гости были предупреждены, они начинали съезжаться. Александр Антонович стоял в прихожей и, невзирая на настойчивые приглашения Зинаиды Нарзан, не двигался с места. Орлиным взором он проницал анфиладу. Анфилада — весьма характерная часть классицистского интерьера. Правда, двух комнат маловато для анфилады, но, стоя в прихожей и имея перед глазами две двери в перспективе, анфиладу можно вообразить. Александр Антонович не двигался с места — он воображал анфиладу. Вообразив анфиладу, Александр Антонович увидел в конце ее нечто такое... Нечто такое, что потребовало академического жеста от Александра Антоновича. Этим жестом бросив к глазам черепаховый лорнет, Александр Антонович застыл. В конце анфилады, над длинным, приготовленным к пиршеству столом, весь в золотых завитках сверкал елисаветин­ский фонарик — «всей жизни мечта».

У Александра Антоновича перехватило дыхание и стали матовыми стекла лорнета. Никогда еще не был так близко Александр Антонович к заветной цели своей.

Усилием воли Александр Антонович заставил себя выдохнуть воздух. Усилием воли, а не слабой руки, опустил он вместе с орлиным взором черепаховый лорнет и увидел под фонариком во главе накрытого стола Pauline. Александр Антонович сморщился, спрятал лорнет и отвернулся.

— Так что, любезнейшая хозяйка, — обратился он барственным басом, — будете ли вы показывать любознательному гостю ваши... мге-ге-ге-эм... апартаменты?

— Я вас давно уже жду, Александр Антонович, — отвечала несколько обиженная Зинаида Нарзан. Впрочем, обиженная не очень: все-таки Александр Антонович был большой оригинал, и ему приходилось многое прощать. «Странностями нужно восхищаться», — переписывала на машинке Зинаида еще недавно.

Александр Антонович, сопровождаемый хозяйкой, вошел в большую квадратную комнату (может быть, salle), с достоинством отдал общий поклон, про себя отмечая присутствие: там, у окна Ce peintre, как его... Боган; здесь какие-то... ах, да! Et quelques dames; Тербенев, успевший уже опохмелиться — видно по нему. Тербенев читал последний номер «Америки» и благодушествовал в кресле. Увидев Александра Антоновича, ослепил белозубой улыбкой. Александр Антонович отдал особый поклон. «Ce husapd... Ах, он разбойник!»

— О!.. — Александр Антонович, не выдержав тона, устремился к старинному столику. — Столешница «пламенем», накладки!.. Славная работа. Гм, недурно, недурно, — одобрил Александр Антонович. — Недурно, что скажете? Гм!

— Ах, это не все, Александр Антонович, — томно отозвалась хозяйка. — В той комнате, знаете, у меня есть там часы. Пойдем, я вам покажу. Мне Полина уже говорила, что это... Я знаю, вы гениальный знаток... Пойдем, я вам покажу.

— Часы? — Александр Антонович задумался.

«Право же, со стороны Pauline это было бессовестно — до сих пор об этом мне ничего не сказать, — думал Александр Антонович. — Бьешься целыми днями, ночами не спишь, ломая себе голову, как его раздобыть, этот фонарик, а Pauline ни слова, ни звука. О, женщины!»

— Хм, часы, — сказал Александр Антонович. — Но ведь они у вас стоят! — воскликнул Александр Антонович

— Откуда вы знаете, Александр Антонович? — удивилась Зинаида Нарзан.

Александр Антонович вспомнил: фонарик — часы — вокзал — недовольство Pauline.

— Однажды меня весьма основательно подвели ваши часы.

Зинаида Нарзан вопросительно на него посмотрела.

— Да-да, не удивляйтесь. Именно из-за ваших часов я однажды опоздал встретить мою дражайшую... э-э-э... — Александр Антонович затруднился в определении, — ну да, супругу, — выбрал Александр Антонович.

Зинаида Нарзан ничего не поняла, но из почтения не возразила и даже согласно покивала головой. «Странностей не нужно объяснять — они необъяснимы».

— А в ту комнату мы не пойдем. Нет, не пойдем, — горячо запротестовал Александр Антонович. — Там, видите ли... как бы это выразить... Да, там... Это что у вас? — вдруг заинтересовался Александр. — Подлинный штоф. Неужто настоящий? — Александр Антонович ощупал зеленоватую стену. — Поздравляю вас, mademoiselle, от души поздравляю — это настоящие штофные обои. Ohe, mille pardon, mademoiselle! — спохватился вдруг Александр Антонович. — Простите великодушно! — Он достал из кармана томик Вергилия, изящно изданный на латыни. — Примите в знак глубочайшего... мге-ге-ге-эм... да, восхищения и в ознаменование даты. Изучение классиков расширяет кругозор, — пояснил Александр Антонович. — А это что за обломки? — спросил Александр Антонович, с некоторым недоумением озирая какие-то странные предметы, развешенные по штофным стенам. Здесь были: шахматная доска, перечеркнутая красной полоской; холст с приклеенными мятыми бумажками; велосипедное колесо с раскрашенными спицами; спинка от стула с вбитыми в нее железными крючьями; иностранная бутылка, вставленная в птичью клетку; подрамник, обтянутый кожей, и консервная банка с приделанным к ней механизмом будильника — будильник настойчиво тикал. Были еще и другие предметы, но у Александра Антоновича не хватило терпения их рассмотреть.

Сухов-Переросток торчал ноздрями на фоне этих непонятных предметов в кружке университетских подруг Зинаиды Нарзан и отеческим тоном давал пояснения.

— У меня психологический автоматизм, — сообщал Сухов-Переросток любопытным девицам. — Это неуправляемый творческий процесс.

Ладненькая брюнеточка в очках старательно в блокнотик записывала.

— Я испытываю сексуальное влечение и творю.

Девушки жались друг к другу, хихикали.

— У меня сексуальная символика.

Девушки хихикали:

— Где?

— Вообще. Ну, в частности, в объектах. Вот объект номер десять. Спинка от стула и крючья символизируют мужское и женское начала, передавая динамику века.

Девушки осторожно косились на объект.

— А насчет сюрреализма как? — потребовала стриженая девица.

— Нет, сюрреализм тоже устарел, потому что там живопись красками, а красками я не пишу.

Уши Богана прянули вверх. О, он все слышал! Он стоял у окна, вперив неподвижный взгляд в подоконник, и все-все слышал. Он смаковал оскорбления — он ждал.

«Погоди, — думал Боган, — мы еще посмотрим! Минкин не выдаст. Минкин не подведет».

Сегодня должна была закончиться борьба, и она должна была закончиться победой.

«Минкин все предусмотрел, — думал Боган. — Минкин гений и Минкин на моей стороне. Наука всегда на моей стороне. Сухов-Переросток не научен, а я научен. Минкин все научно обосновал и все доказал. И пальцы... Пальцы самое главное — ты не знаешь, а я знаю. А ты когда родился? — язвительно подумал Боган. — А я...»

— Я не выбираю предмет и не абстрагирую его от жизни — я идентифицирую его в самой жизни.

— Как? Повторите, пожалуйста. — Ладненькая брюнеточка в очках забежала сбоку с блокнотиком в руке. — Я иден-ти...

— Нет, не так, — снисходительно поправил Сухов-Переросток. — Я не выбираю предмет и не абстрагирую его от жизни — я идентифицирую его в самой жизни.

— Так-так, идентифи...

— ...цирую его в самой жизни. Так вот, идентифи... Угу. У меня концентрация на вопросе «что это?», вытекающая из экзистенциализма или из насущной необходимости создать тот парадоксальный момент просветления, свойственный философии Дзен, когда нереальное является наиболее реальным.

— Из экзистенциализма или из насущной... Дзен, — повторяла брюнеточка. — Вы не скажете еще раз?

— Я так определяю свою точку зрения, — продолжал Сухов-Переросток. — Среди тех положений, которые, как я считаю, имеют значение в концепции моей работы, есть идея, что это можно было бы назвать как произведением искусства, так и обычной натурой.

Тербенев с интересом посмотрел на Сухова-Переростка, закрыл журнал и стал внимательно слушать.

— Что касается моей поэзии, то и здесь у меня исключительно сексуальная символика, шифрующая мое интимное либидо, — продолжал Сухов-Переросток. — Вот, например, один из моих сонетов. Он отличается от традиционного сонета тем, что несет в себе вместо избыточных четырнадцати всего восемь строк. В доисторические времена восьмистишие называлось октавой, но я свой сонет называю сонет-осьминог, потому что в нем восемь строк, а строку, за­ключающую в себе стопы, можно назвать ногой поэзии. Итак...

— Итак, что это за обломки? — строго спросил хозяйку Александр Антонович.

— Это объекты, — с гордостью сказала Зинаида Нарзан. — Это поп-арт. Это последнее, решающее слово в искусстве. Больше уже ничего не будет сказано. Не правда ли, это взрыв? Это...

Но Александр Антонович уже не слушал. Слово «взрыв», соединившись с «объектами», вызвало в нем сонм ассоциаций. Можно сказать, что ассоциации хлынули волной. Александр Антонович доблестно выпрямился.

«Ясно, — сказал себе Александр Антонович. — Военными объектами называются объекты, имеющие целью служить военным нуждам. Таковы пакгаузы, склады, бастионы и пр., — цитировал Александр Антонович старинный военный учебник, — мге-ге-ге-эм... Дожны быть охраняемы... Так, фортификация... — потом сюда как-то некстати приплелся каптенармус. — При чем здесь капте­нар­мус? — рассердился Александр Антонович. — В приватном доме — капте­нармус!..»

Зинаида Нарзан, не дождавшись ответа, отошла к факультетским подругам и стала внимательно слушать лекцию Сухова-Переростка.

— В этих моих сонетах, — говорил Сухов-Переросток, — я стараюсь совместить несовместимое посредством автоматического письма.

— А что такое — автоматическое письмо? — робко спросила невзрачная блондиночка.

— Это психологический автоматизм.

— Как, как? Позвольте записать, — любопытствовала брюнеточка в очках. — Пси-хо-ло-ги-че-ский авто-матизм. Как это интересно!

Резко зазвенело — Сухов-Переросток вздрогнул.

«Рано, — с удивлением подумал Сухов-Переросток. — Неужели уже пол-девятого? Я же еще о звуке — ничего...»

Однако увидев, что Зинаида Нарзан вышла в прихожую, успокоился.

«Ах нет, — облегченно подумал Сухов-Переросток, — это кто-то пришел. Успею еще. Успею как раз. Я закончу — и тут зазвонит. Вот это будет штука, это будет взрыв».

Тем временем Зинаида Нарзан впустила в прихожую заснеженного Колю.

— Вы, наверное, Николай Николаевич? — заулыбалась Зинаида Нарзан. — Как я рада! Хорошо, что пришли. Погодите минуточку, я вас обмету, — схватилась за веник, сбивала веничком снег.

Коля терпеливо ждал. Потом он снял шляпу, поклонился и, серьезно глядя на хозяйку, сказал:

— Хоть я и не знаком... Ведь, если не ошибаюсь, именинница вы. Александр Антонович передал мне ваше приглашение. Я не знаю, чем заслужил, но очень признателен и рад вас поздравить.

Вместе с этим он вручил ей завернутый в слегка подмокшую бумагу небольшой холстик.

— Ах, как приятно! — вскричала именинница, разворачивая бумагу. — Какой чудесный натюрморт! Мне о вас много говорили. Раздевайтесь же, пойдем. У меня сегодня еще и выставка и вообще много гениальных людей.

Коля улыбнулся.

Пока Коля раздевался, Зинаида Нарзан рассматривала натюрморт.

«Странный натюрморт, — думала Зинаида. — Странный — значит гениальный, а этот Болотов какой-то совсем не странный. Может быть, он не гениальный? Но не может же быть, чтобы натюрморт был гениальный, а художник не гениальный. Ну, ничего. Может быть, он еще проявится. Может быть, он... например, залает».

Но Коля не залаял. Он вошел в комнату и огляделся. Увидел на зеленоватых стенах объекты и внимательно их осмотрел.

— Вы об этой выставке? — спросил он Зинаиду Нарзан.

— Да. Вам нравится? — вскинулась Зинаида.

— Так сразу трудно сказать. Я еще посмотрю.

— Посмотрите, что мне подарили, — похвасталась Зинаида Нарзан.

— Как! В самом деле! — обрадовался Коля. — Филонов! Просто не верится. Да-а!..

— Вы его занете?

— Да, да! Знаю, конечно же, знаю. Я и в запасниках был. В Русском музее. Так, по знакомству, пока окончательно еще не закрыли. А теперь, конечно... Но книжка! Прекрасно!

— Я вижу, вам нравится.

— Еще бы! — Коля книгу раскрыл.

«Филонов! Печать, конечно, неважная. Но важно — Филонов. Вот оно. „Рыбаки“, а эта без названия и эта без названия. Так и называется: „Без названия“. Чудная вещь. А это знаменитые „Ломовые“ и опять — „Без названия“. А какая картина! „Без названия“, „Без названия“, „Мужчина и женщина“... Всё».

Перевернул обложку. На супере, на задней сторонке портрет. Плохого качества фотокарточка. Так вот какой он, Филонов? Вот он. Одет в шинель, огромный лоб и тяжелый-тяжелый взгляд.

Зинаида робко спросила:

— Он гениальный?

— Кто?

— Филонов.

Коля не ответил.

«Нет, он все-таки странный», — подумала Зинаида Нарзан и отошла.

Факультетские подруги поглощали декларацию.

— Искусство мобилей, созданное художником Колдером, отошло в прош­лое — оно уже не передает динамики века. В своих объектах я отказался от движения и первый из всех когда-либо существовавших художников ввожу в свои ассамбляжи новый компонент. Я уже говорил, что в момент просветления нереальное становится наиболее реальным, сейчас я заявляю, что и нематериальное является наиболее материальным. — Сухов-Переросток выдержал длинную паузу (до звонка оставлаось меньше минуты). — Новый элемент, который я решительно ввожу в мои композиции! — Сухов-Переросток задержал дыхание. — Новый элемент это — звук... — выкрикнул Сухов-Переросток. — Соединившись с другими, материальными элементами, он и создаст тот взрыв, который наиболее полно выразит динамику века и наконец поставит точку в искусстве.

Сухов-Переросток завершил декларацию — будильник не звонил.

Сухов-Переросток обернулся — будильник почему-то даже не тикал.

— Хм...— сказал Сухов-Переросток.

Коля внимательно вглядывался в плохую фотографию.

«Какое все же лицо! И взгляд какой... Тяжелый. Нет, не тяжелый, а какой-то очень сосредоточенный взгляд. Как будто художник писал, писал, а потом задумался и оцепенел. Вот ведь...»

— Да, — сказали сзади. — Чехи издали. Достать было невозможно.

Коля обернулся и увидел красивое, но слегка опухшее лицо Тербенева.

— А-а, здравствуйте, Жорж, — обрадовался Коля. Ему чем-то был симпатичен этот бездельник.

— Да, невозможно было достать, — повторил Тербенев. — При мне профессор Чудновский слезно просил. Доказывал, что он владелец одной из картин, — Тербенев на книгу кивнул. — Ну, его директриса пригласила к себе в кабинет — ясно, последнее свинство было б не дать. Мне, правда, тоже обещали. Там одна милая девушка. Ну, посмотрим, посмотрим...

Тербенев достал щегольской портсигар, угостил Колю невиданной сигаретой с каким-то оранжевым фильтром. Коля с опаской на фильтр посмотрел.

— Ну, как вам все это? — сказал Тербенев, поведя рукой по стенам. — Вот авангард. С похмелья было бы страшно, да я уже освежился — сойдет.

— Вы уж слишком строго судите, Жорж, — сказал ему Коля. — Не так уж все плохо. Не очень самостоятельно, правда. Конечно, Америки он не открыл, но все же...

— Да нет, я думаю, открывал, — засмеялся Тербенев. Он хлопнул по трубке торчащего из его кармана журнала и опять засмеялся.

— Кстати, — вдруг спохватился Тербенев, — вам передавал Александр Антонович? Там у нас, в «Рекламе», обнаружилось место. Я могу вас устроить. Зашли бы?

— Да нет, — замялся Коля, — у меня сейчас времени нет. Я бы с удовольствием, да вот...

— Друзья мои! Вы маэстро и вы маэстро, — загудел над ними Александр Антонович, который уже очнулся от своих бранных мечтаний и незаметно подкрался к художникам, — словами не выразить восторгов сердца, — продолжал Александр Антонович, делая широкие жесты, — отрада видеть вас на бале: цветущий оазис в пустыне света. А впрочем, какой вернисаж: и пакгаузы, и бастионы, и фортификация!

— Какая фортификация?

— Ах, нет, это в сердце моем фортификация, — озадачил снова Александр Антонович, — а здесь все невнятица и кошмар. Но не предавайтесь унынию, друзья мои, а лучше проследуем в пиршественный зал. Там, за праздничным столом под звон бокалов мы продолжим нашу беседу.

Александр Антонович втиснулся между Тербеневым и Колей и, схватив их за руки, увлек к дверям. Две девушки шарахнулись в стороны, и, когда снова сошлись, одна из них, робкая блондиночка, спросила у стриженой подруги:

— А кто эти люди?

Та отвечала:

— Высокий — Александр Антонович, слева Тербенев, а третьего впервые вижу.

— А он гениальный?

— Кто?

— Александр Антонович.

— Монстр.

— А Тербенев?

— Ну что ты? Явная бездарность, гением может быть только урод.

— Я больше хотела бы быть красивой, — поникла невзрачная блондиночка.

— Ты рассуждаешь, как мещанка, — ответила стриженая.

Та еще больше поникла.

— Ну, а кто же гений? — спросила она.

— Это пока неизвестно.

Объяснение этому разговору нужно искать в трактате Минкина.

 

2

Стол, как люстра, сверкал хрустальными бокалами, ножами, вилками и всякими блестящими предметами. Конфетницы с конфетами, торт со свечками, тарелочки с каемками: золотыми, синими и без них. Надо всем этим великолепием в праздничных вазах зимние цветы опустили бледные свои головки.
И красное вино в диковинных бутылках отливало тем же цветом, что и рубиновое стекло висевшего над столом елисаветинского фонарика.

Но не обошлось одним только красным вином. Дробилась водка на алмазной грани графинов, какие-то ликеры, коньяк, серебряные горлышки над благородными черными этикетками — чего только не было!

И кого только не было за столом: искусствоведы, психологи, йоги, поэты и один одноглазый философ. Были дамы: по классификации Александра Антоновича, красивые, ученые и comme il faut. Некоторые дамы могли себя назвать и называли. Были дама-философ, и дама-психолог, и дама-искусствовед. Были и другие дамы, которые, кроме как дамами, никем называться не могли, но и те обладали несомненными достоинствами, например, эрудицией или каким-нибудь мнением, всегда справедливым. Был метафизик, был приезжий композитор из Харькова, был, наконец, и просто огромного роста детина, пришедший с поэтом. Был и сам поэт, курносенький, с мутными глазками мальчик. Да кого только не было за столом.

Но пока что не за столом, а поодаль и несколько слева сидело несколько человек, несколько человек бродило по комнате, трогая мебель и присматриваясь к столу.

Александр Антонович, стоя, лорнировал публику: бросил влево лорнет — часы, вправо — фонарик. Небольшая компания, с ними — Pauline.

«Кто такие

Весь в волосах и бороде сидел Минкин, что-то с благосклонным видом зачитывал.

«Этот одноглазый... философ? Встречал его, кажется, у Нины в салоне».

Боган, проходя мимо Александра Антоновича, за локоть ухом задел, остановился у окна, ручки назад заложил.

Две девушки появились и во все глаза уставились на него.

— Посмотри на него, — сказала стриженая.

— А что? — шепотом спросила блондиночка.

— Подождем!

— А те кто?

— Минкин читает.

— А те?

— Маленький — мистик, в свитере — поэт, а который напротив — экзистенциалист.

Вслед за Суховым-Переростком впорхнули факультетские девицы. Ладненькая брюнеточка, имея блокнотик в руках, забежала вперед.

— Вы говорите, психологический автоматизм? Трехслойная структура, вы говорите? Вы сказали сексуальная символика? — заглядывала в ноздри. — Можно вам позвонить? Я психолог-фрейдистка.

Боган метнул ревнивый взгляд от окна.

«Погоди, — подумал Боган, — вот будет трактат — будет взрыв».

— Если толпа правило, — донеслось до него, — то гений — исключение. Но многократно повторяющееся исключение образует правило.

Уши Богана нервно встрепенулись.

«Что же это он делает? — подумал Боган. — Он ведь так все испортит... ведь еще не время...»

— Настало время сформулировать это правило, чтобы существа исключительные, собравшись вместе, смогли составить исключительное общество. Общество, в котором ничья индивидуальность не будет подавлена, где, напротив, от каждого будут требовать проявления индивидуальности...

— Гениально, Минкин! — восхищенно воскликнул экзистенциалист. — Гениально!

— Приступая к работе над созданием этого правила, я...

«Он все погубит, — подумал Боган, — весь эффект пропадет. Ведь это же надо под занавес!»

Mesdames et mesiaures! — вдруг выразил свою точку зрения Александр Антонович. — А не пора ли нам чествовать нашу мге-ге-ге-эм rein du bal? Да-с, не пора ли?

— В самом деле, — откликнулся Минкин, вставая и берясь за стул.

Встала и вся его компания и, грохоча стульями, двинулась к столу. Гости стали рассаживаться, поднимая неизбежный в таких случаях шум.

Pauline, — говорил Александр Антонович, — Pauline, нам вовсе не обязательно сидеть вместе. В таких случаях даже неприлично — вместе. Мужу
с женой — не принято вместе.

— Знаю я тебя, Шура, — злобно отрезала Pauline, — прилично или неприлично, а будешь сидеть со мной.

Александр Антонович пожал плечами, выражая снисходительную покорность, и сел.

Факультетские девицы, неуверенно оглядываясь, занимали места вокруг Сухова-Переростка, который уже сидел, держа бутылку, как винтовку.

Робкая блондиночка спросила стриженую подругу:

— А нам куда?

— Держись меня, — сказала стриженая и втиснула свой стул между экзистенциалистом и композитором.

— Сюда, — махнула она блондиночке, и они, обнявшись, уселись на одном стуле.

Огромный детина, пришедший с поэтом, оглядывался вокруг с уважением.

Тербенев шлепнулся на стул рядом с Боганом, обаятельно улыбнулся и сказал:

— Паша! Опять рядом. Как повезло!

Боган стрельнул в него ненавидящим взглядом.

— И чего ты дичишься, Паша? — дружелюбно спросил Тербенев. — Все один да один. Ты успокойся, объектишки, в общем-то, слабенькие, да и там все больше плагиат.

Ты в самом деле так думаешь? — с надеждой спросил Боган.

«Этот Тербенев все-таки имеет вкус, — благодарно подумал Боган, — в этом ему все-таки нельзя отказать».

Одноглазый философ накладывал на тарелку черную икру.

Александр Антонович внезапно вскочил.

— Куда? Куда? — закричал Александр Антонович и замахал руками на Сухова-Переростка.

Сухов-Переросток растерялся.

— Что ты, Шура? — растерялся Сухов-Переросток.

— Я вам, сударь, не Шура, и прошу вас, не направляйте бутылку в эту сторону: вы можете повредить памятник старины, — Александр Антонович указал на фонарик.

— А-а-а, — ответил Сухов-Переросток, — ага, — и отвернул бутылку.

— Этот Александр Антонович просто жлоб, — сказала стриженая девушка, — если бы лампочку разбили, было бы уже кое-что.

«А что?» — хотела спросить блондиночка, — но хлопнула пробка и на серебряное горлышко опустился тонкий дымок. Еще выстрел, еще.

Руки с бокалами повисли над столом, Сухов-Переросток передавал бутылки.

— Парни! — возгласил Сухов-Переросток, обращаясь, между прочим, и к дамам. — Парни! Мы все здесь сегодня собрались в честь нашей новорож­денной...

Коля поморщился от «новорожденной» — эта шутка показалась ему пошловатой.

— Мы собрались в честь нашей новорожденной, — настаивал Сухов-Переросток, — в честь нашей новорожденной, которой сегодня, двадцать четвертого декабря, исполнилось двадцать два года. В честь этой даты я устроил выставку из своих объектов и сейчас прочитаю свою поэму в честь новорожденной Зины, которую всю целиком посвящаю ей.

— Погоди с поэмой, — хамски вмешался Тербенев, — дай прежде выпить и закусить.

— Да-да, — прогудел Александр Антонович, — «Певец же скромный, хоть великий, Ее здоровье молча пьет...»

— Скромность — добродетель бездарности, — крикнула стриженая девица, но общественное мнение склонилось в пользу Тербенева и Александра Антоновича — все выпили за здоровье Зинаиды Нарзан, а некоторые и закусили.

Стриженая сказала тихой блондиночке:

— Оба жлобы: и Тербенев, и этот индюк. Все-таки поэма — это уже кое-что.

— А что? — спросила блондиночка.

— Там полно сексуальных символов, — прошептала стриженая. — Сексуальные символы — это самое современное, это фрейдизм.

А Боган, повернувшись к Тербеневу, с внезапной теплотой сказал:

— Все-таки вы его здорово... Тербенев!

Гости с увлечением предались пиршеству. Забулькало в бокалах, рюмочки запотели, зазвенели тарелки и коротким железным лязгом ответили вилки и ножи. Закусывали, и было чем. Сочными лепестками лоснилась ароматная ветчина, потели пергаментные листики швейцарского сыра, сыпался купоросной россыпью рокфор, темной бронзой отблескивали срезанный бок балыка и ломкие ломтики севрюги; и черная, и красная икра, и крабы... И все эти удивительные раритеты занимали пытливые умы. А руки!.. Руки так и сновали по столу туда, и сюда, и вдоль, и поперек, и наискосок... и правда, когда растекается маринованный гриб бледным соком по блюдцу и никак не подцепить его вилкой, ну как тут удержаться — сама тянется к холодной бутылке рука.

Жидким пламенем скользнула водка в горло Александра Антоновича, раздалась внутри, разбежалась по жадным венам, застучала в висках, ударила в лицо.

Александр Антонович впитывал всем телом: Александр Антонович в предвкушении изысков мучился, но не пил с утра.

Pauline, хорошо знавшая Александра Антоновича, чувствовала, что это не к добру.

Боган жевал. Он был угрюм и нелюдим. Он молчал. Молчал до поры до времени.

«Будет триумф», — думал Боган, и, чтобы полнее ощутить сладость триумфа, он ничего не пил и только много ел.

Ты отчего не пьешь, Паша? — спросил Тербенев угрюмого Богана.

— Я не употребляю вина, — твердо ответил Боган.

— Водки выпей — милое дело.

— Я вообще не употребляю алкоголя, — возразил Боган.

— А я пью и водку, и вино, — сказал Тербенев и налил себе и того, и другого, выпил и запил красным вином. Не стоило ему этого делать, нельзя запивать водку вином, но Тербенева уже повело.

— А вы что не едите, Николай Николаевич? — спросила хозяйка. — Хотите, я положу вам селедки под шубой? А то вот севрюга, или икорки вам положить?

— Спасибо, — сказал Коля, — спасибо. Если позволите, я попозже.

— А может быть, выпьем? — спросила хозяйка. — Коньячку. Как, выпьете? Со мной, пожалуйста, — уговаривала она, наливая в рюмки коньяк, — вы мне ужасно понравились, Николай Николаевич.

Выпили. Зинаида Нарзан украдкой взглянула, как Николай Николаевич на стуле сидит. Сидел, в общем-то, нормально.

Повернулась к мистику:

— А вы почему не едите?

Мистик что-то глухо забормотал.

Сказать по правде, у мистика слюнки текли при виде всего этого изобилия, но он был мистик, маг, окруженный завесой тайны, а в еде... нет, в еде все-таки есть что-то такое... что-то откровенное. Нет, он, мистик, на людях есть не станет... И пить не станет.

Мистик отрицательно мотнул головой и нахмурился.

Тербенев налил в рюмочку водку и, приподняв ее, подмигнул Александру Антоновичу.

Александр Антонович ответил поклоном, налил рюмку.

— Шура, не спеши, — услышал он шепот жены.

Avec votre permission*, — уклончиво ответил Александр Антонович.

— Я изучил творчество, политическую и общественную деятельность, а также личную жизнь знаменитых людей прошлого.

Я проник в эту жизнь, изучая ее интимнейшие подробности, находя странности в их внешности и поведении, отмечая ненормальности их речи, походки, психические и психологические отклонения и наклонности к сексуальным извращениям.

Особое внимание я обратил...

— О чем это он? — спросил Коля хозяйку.

— Это трактат Минкина о гениальности. Минкин открыл метод определения гениальности по внешним признакам и по странностям в поведении.

— Вот как! — удивился Коля. — А для чего это ему?

— Ну, как? Ведь это же нужно! Чтобы все знали, кто гений, а кто — нет. Ну и потом, Минкин вообще занимается психологией творчества.

— А, ну если так... Хм. Действительно, это его дело, чем заниматься. Вы извините, пожалуйста, я просто так поинтересовался.

«Напрасно он извиняется, — с досадой подумала Зинаида Нарзан, — гений не должен извиняться. Наверное, он все-таки не гений. А жаль!»

Стриженая девушка, ерзая на половинке стула, сказала:

— Чего-то не хватает!

— Чего? — испуганно спросила блондиночка.

— Подождем, — загадочно ответила стриженая.

Сухов-Переросток не унывал. Будильник не зазвонил, это точно, но вечер был еще впереди, и Сухов-Переросток надеялся взять реванш.

— Как тебе моя выставка, Тербенев? — спросил Сухов-Переросток, влезая между фрейдисткой и ее тарелкой.

Тербенев проглотил водку, выдохнул, занюхал корочкой черного хлеба.

— Чего?

— Как тебе моя выставка.

— ОK, — сказал Тербенев, — на уровне лучших мировых стандартов.

— Значит, в порядке? — несколько наивно уточнил Сухов-Переросток.

— Я же говорю, на уровне. Так бы и смотрел... но не слушал.

— Это почему же? — обиделся Сухов-Переросток.

— Потому что уже читал, — ответил Тербенев и потянул из кармана свернутый в трубку журнал.

Сухов-Переросток с опаской на журнал посмотрел.

— Вот, послушай, — сказал Тербенев, — послушай... ага, вот: «Художник не выбирает и не абстрагирует предмет от жизни, он идентифицирует выбранный предмет в самой жизни». Или вот, — сказал Тербенев, водя пальцем по строчкам, — «концентрация внимания на вопросе „Что это?“, вытекающая из экзистенциализма или из насущной необходимости создать парадоксальный момент просветления, свойственный философии Дзэн»...

Тербенев повторял по журналу декларацию Сухова-Переростка. Сухов-Переросток явно нервничал, тем более что публика начинала прислушиваться и кое-кто пакостно подхихикивал.

— Ну что, — попробовал защищаться Сухов-Переросток, — идеи носятся в воздухе.

— Ага, через океан, вместе с журналами. Здесь, кстати, и шахматная доска есть, удивительное совпадение. Ну а когда ты насчет сексуальной символики понес, тут уж я сразу понял, такое и в воздухе не носилось: вполне самостоятельный идиотизм.

— Послушай, — сказал Сухов-Переросток, — это уже оскорбление, а я, между прочим, боксом занимался.

— Так вот ты бы боксом и занимался, а не умничал.

Сухов-Переросток, обжегшись на «боксе», решил отнестись к Тербеневу иронически.

— Этот Тербенев, — шепнул он фрейдистке, — просто эмбрион. Просто распоясавшийся эмбрион.

Тербенев не слышал, он хлопнул рюмку коньяку и, презирая эстетику, закусил огурцом. А закусив огурцом, он поднял глаза и взглядом наткнулся на колючие глазки сатира. Бессовестный искуситель даже глаз не отвел.

— Ха-ха! Женька, здорово! — закричал он вместо этого. — Ну, брат, рад тебя видеть живым.

У композитора от такой наглости из носа брызнула водка, он поперхнулся, закашлялся, чуть не заплакал. Наконец вытер салфеткой припухшие глазки и тогда достойно ответил:

— Мы, кажется, с вами не пили на брудершафт.

— Врешь, старикашка, пили, — возмутился очевидной ложью Тербенев, — пили и еще как пили! Позавчера в ресторане. Ты что, забыл? Погоди, ты вспомни, вспомни, я тебе еще устроил двух...

— Да-да, я вспомнил, пили, пили, — поспешил согласиться Евгений Сергеевич и, чтобы не продолжать неуместные за столом воспоминания, обратился к робкой блондиночке:

— Вам хрена не надо?

Блондиночка округлила глаза, отшатнулась и чуть не столкнула со стула свою стриженую подругу.

Чего-о-о? — грозно спросила стриженая через голову блондиночки.

— Я... ей хрена... хотел... — пролепетал композитор.

— Ничего нам не надо, — отрезала стриженая и вилкой вспорола заиндевелый студень в тарелке. — Видали мы таких. «Хрена!»

Затюканный, композитор прижух и занялся едой.

— Николай Николаевич, — сказали слева, — о чем вы задумались?

Коля обернулся: рядом сидела бледная девочка Нина, хозяйка салона.

— Ах, Нина! Здравствуйте, извините, в самом деле, задумался.

— Да-да. Я давно уже жду, когда наконец вы на меня обратите внимание.

— Как говорит Александр Антонович, «ваш покорный слуга». — Коля попробовал галантно улыбнуться.

— Что не заходите?

— Да как-то все некогда: дела.

— Пишете много?

— Да, и пишу, и вообще...

— Видела ваш натюрморт; мне понравилось.

— Спасибо, мне приятно ваше одобрение.

— А у меня очень многое изменилось: Боган подарил картину, много новых стихов, Минкин трактат написал.

— Да-да, я слышал.

— Гениальность клокочет, — услышал Коля, — она проявляется во всем. Прежде всего в гениальной внешности.

— Внешности... — повторил Коля, — мм!.. Может быть... Интересная мысль.

Александр Антонович выкушал рюмочку и откинулся на спинку стула. В голове начинался знакомый ему сооблазнительный жар. Александр Антонович посмотрел вверх: над ним в золотых завитках рубиновым светом светился фонарик, словно налитый красным вином — всей жизни мечта.

«Может ли быть? Не грезится ли все это мне?» — подумал Александр Антонович и вилкой потрогал рубиновое стекло.

Огромный детина с уважением посмотрел на Александра Антоновича.

Минкин погрузился в раздумье.

У одноглазого философа двоилось в глазах.

Все разомлели, поползли над столом ленивые разговоры, мешаясь с сигаретным дымом; потихоньку осмелели и расслабились факультетские девицы, благодушие разливалось в гостях вместе с выпитыми винами, запотели глаза у Сухова-Переростка.

Погас фонарик. Кто-то зажигал именинные свечи на торте, по лицам забегали блики, сгустилось и потемнело в бокалах красное вино, и огромная тень угрюмого Богана нависла ушами, как нетопырь.

Наступила тишина.

Внезапный грохот заставил всех вздрогнуть. Все вздрогнули. Обернулись. Из-под стола поднялся мертвенно-бледный Тербенев. Он покачнулся и оперся рукой о стол. Он поднял голову и медленно обвел публику торжественным взглядом сверкающих глаз. Было страшновато лицо, освещенное снизу свечами. Тербенев качнулся и выбросил руку вперед.

— Минкин! — воскликнул Тербенев, выбросив руку вперед, и громко икнул. — Минкин! — крикнул Тербенев и снова икнул. — Минкин! — воззвал Тербенев. — Отчего ты молчишь? Отчего не возвестишь истину? Ты видишь, Минкин, я пал? Я наземь со стулом... Ик... На стуле я... Ик... На стуле сидеть не могу. Ты видишь, Минкин, как я икаю? Ты знаешь, что это симптом. Отчего же ты не возвестишь? Я жажду. Приобщи меня к сонму тех, окрыленных ушами. Ик... Ик...

— Как вам не стыдно, Тербенев! — пришел в себя сначала опешивший теоретик. — Как вам не стыдно. Вы извратили мое учение, Тербенев. Вы знаете, что не вас я имел в виду. Вы как последний обыватель издеваетесь над физическими недостатками...

Ик... Ик... — отвечал Тербенев.

Шатаясь и натыкаясь на всех, он со стаканом в руке добрался до двери.

— Покидаю не признавших меня. — Тербенев манипулировал стаканом. — А вот мы полежим, полежим, — заговорил сам с собою Тербенев, — тем более что на стуле — никак...

Он ухватился было за притолоку, но силою вина его бросило вперед, потом назад, потом опять вперед и наконец унесло в гостиную. Простучали каблуки, взыграли диванные пружины — и все смолкло.

Все смолкло. Некоторое время прислушивались, потом маленький мистик встал из-за стола и, сопровождаемый настороженными взглядами, на цыпочках вышел за дверь. Мистик вернулся.

— Спит, — сообщил он подавленной публике, — вырубился.

Буря негодования была ответом на беспардонную выходку Тербенева. Все наперебой принялись осуждать безобразный поступок, и многие высказали Минкину соболезнование и глубокую солидарность.

— Этот Тербенев, по-моему, не тонкий человек, — нерешительно предложил громадный детина.

— Какое там «не тонкий», просто хамло.

— Алкоголик!

— Он не только алкоголик, он еще и подлец, — всхлипывая, добавил композитор.

— И когда он успел назюзюкаться?

— Пускают всяких ханыг, — резюмировала стриженая и бросила косой взгляд на Александра Антоновича, мирно вкушавшего рюмочку.

Минкин с достоинством сморщился.

— Для этого человека нет ничего святого, — сказал Минкин, — он готов надругаться надо всем.

«Что это у них?» — подумал Коля. Коля не знал, что истинная причина скандала лежит в трактате Минкина.

Но вскоре общее негодование улеглось, и при свете вновь включенного фонарика рассеялся налет таинственной мрачности.

Снова забулькало вино, возобновились разговоры, ладненькая брюнеточка снова стала записывать в блокнот максимы Сухова-Переростка, Минкин опять принялся вычитывать экзистенциалисту отрывки из трактата и даже робкая блондиночка, захмелев, рассказала лихой анекдот.

Александр Антонович проколол вилкой кусок ветчины и зачем-то посмотрел его на свет. Взял бутылку и налил в рюмочку.

— Шура, — начала было Pauline, но Александр Антонович на этот раз уже резко оборвал ее.

Melez-vous de filler votre quenuille*, — возразил Александр Антонович. Так что, дражайший, вы изволили сказать? — обратился он к Минкину: ему показалось, что там мелькнуло слово «Наполеон».

— Я говорю, что у Наполеона дергалась левая икра, — крикнул через стол Минкин.

— Клевета, — отрезал Александр Антонович.

— Но Наполеон считал это великим признаком, — оправдывался Минкин.

Александр Антонович смирился.

— Ну что ж, если он сам так хотел... — сказал Александр Антонович, разглядывая ломтик ветчины. — Vous l`aveс vouly, Sire**, — повторил Александр Антонович. Мысли Александра Антоновича приняли другое направление. — Быть может, икры? — Александр Антонович протянул длинную руку через стол и выловил вазочку с красной икрой, отложил себе и вазочку поставил рядом.

«Наполеоновский ампир, — подумал Александр Антонович, разрезая кусок хлеба пополам, — но ведь русский ампир несравненно изящней... Cette tu voilu, Sir, — повторил Александр Антонович, разрезая полкусочка пополам. — Ну что ж, раз император этого хочет, Лувр так Лувр».

— Гениальность определяется суммой многих симптомов, — услышал Коля голос Минкина, — но есть один, самый главный симптом. Этот симптом делает гениальность почти несомненной.

— Что же это за симптом? — заинтересовался Коля. Он обернулся в сторону Минкина и стал прислушиваться.

— Вам интересно? — спросила Зинаида Нарзан. — Как все-таки он систематизировал! Я печатала ему этот трактат. Хотите, я отпечатаю вам экземпляр? Вам интересно?

— В общем-то, да, интересно, только странное какое-то направление...

— Исследования показали, что все высокоорганизованные личности страдали особой болезнью мозжечка. Эта болезнь проявляется по-разному: у одних она вызывает заикание, у других нарушение координации движений, но у всех...

Ну как, вам интересно? — спрашивала Зинаида Нарзан.

— О чем это? — недоумевал Николай Николаевич. — Все-таки неясна суть.

Осмотрев воображаемую коллекцию, Александр Антонович в воображении своем отправился назад.

«Нет, все-таки не сравнится с русским ампиром, — решил Александр Антонович, — однако как же теперь вернуться назад?»

До вокзала Сен-Лазар он добрался без хлопот, проехал Симплонский туннель, что уже спорно, но когда его занесло на Суэцкий канал, Александр Антонович очнулся.

— Нет, этак не пойдет, — сказал Александр Антонович и увидел в руке у себя крохотный кусочек хлеба с красной икрой. Александр Антонович был великий гурман, но деликатный желудок Александра Антоновича не выносил изобилия. Взяв в другую руку рюмочку, Александр Антонович взглядом поискал на столе и увидел, что к нему с запотевшей бутылкой тянется именинница.

— Знаю, знаю, — лепетала захмелевшая Зинаида Нарзан, — вы, Александр Антонович любите водочку.

— Грешен, сударыня, — подтвердил Александр Антонович и милостиво кивнул.

— Но Тербенев! — возмутилась Зинаида Нарзан. — Что вы скажете?

— Ничего никому не скажу. Буду нем как могила.

— Нет, я не о том. Но как это назвать? Его поступок...

— Да, благороден, — подтвердил Александр Антонович, в своих путешествиях не заметивший инцидента.

— Как, Александр Антонович? Неужели вы его поддерживаете?

— О, можете на меня положиться, — заверил Александр Антонович и подумал, что неужели он поддерживает Тербенева? И в чем это он его поддерживает? И еще что-то... ах да! Николая Николаевича забрать к себе, потому что — фельдъегеря, то есть не фельдъегеря, а что-то другое... не то морозная Сибирь... А, вот! Николая Николаевича арестуют именем закона, но он, Александр Антонович, не позволит; Николая Николаевича он спасет, а Тербенева надо поддержать, раз хозяйка об этом просит.

— Да, — строго сказал Александр Антонович, — раз вы так считаете... Словом, я согласен.

Удовлетворенная ответом именинница отошла к своим факультетским по­другам, которые слушали лекцию Сухова-Переростка.

— Психологический автоматизм раскрепостил художника, — говорил Сухов-Переросток, — художник теперь свободен от всего.

— От всего! — ужасались девицы.

— От всех оков.

— От оков?

— Да, от рассуждений, например. Теперь художник творит свободно благодаря психологическому автоматизму.

— Это большое счастье! — патетически воскликнула фрейдистка.

— Да, счастье — это психологический автоматизм.

Коля думал, и думать становилось все труднее.

«Что-то не то, — думал Коля, — координация движений? Это не главное. Может быть, мозжечок? Нет, это частность. Тут общее направление не ясно, самая суть».

— Суть сути, в отличие от сути несути и от несути сути, равна несути несути. Но суть существенного, равно как и несуть несущественного, что прямо противоположно сути несущественного, равной несути существенного, приводит нас к выводу о том, что само существование экзистенциально, — объяснял экзистенциалист.

«Нет, — думал Коля, — не в этом суть».

А суть мелькала, она на мгновение проглядывала и снова скрывалась в словах, и слова налезали друг на друга, сталкивались и дробились. Дробились понятия и непонятия, из их осколков складывалась сложная, зигзагообразная абракадабра.

«Что это голову ломит, — думал мучительно Коля, — мозжечок может быть? Нет, это мозг. Ломит и ломит. Что-то случилось, как будто? Ах да! Ляля... И еще кое-что случится. О, случится! Ого!»

И-го-го!

И-го-го... — услышал Коля и прислушался.

И-го-го-го-го-го-го-го... — читал курносенький поэт, и Коля удивился.

«Что это он игогокает?» — удивился Коля.

Иго-го-горько я смеюсь, — читал курносенький.

«А, это он заикается», — сообразил Коля.

— И го-го-гордо я скажу, — читал поэт.

Коля напрягся, а поэт снова заладил:

И-го-го-го-го-го-го-го-го...

На этот раз оказалось «иго бездарных татар».

Коля отрывисто засмеялся.

— А, Николай Николаевич, что? — обернулась Зинаида Нарзан.

— Что? — Николай Николаевич опять засмеялся. — Абракадабра.

— Что?

— Абракадабра. И, кажется, здесь где-то суть.

«Он положительно странный, — подумала Зинаида Нарзан, — он, конечно, не лает, но все же он странный. А может быть, он залает?.. Ах, если б залаял, — мечтательно подумала она, — правда, все-таки он не урод, а даже напротив, очень приятный, хотя и не такой красивый, как этот Тербенев. А Тербенев тоже хорош! Вот уж, действительно, бездарная серость, как Минкин пишет. Ах, все эти красавчики таковы!» — с внезапной горечью подумала Зинаида Нарзан, хотя у нее и не было никакого опыта на этот счет.

Александр Антонович с рюмкой в руке сидел за столом, погруженный в раздумья.

«Как же вернуться? — раздумывал Александр Антонович. — Потому что у меня в Санкт-Петербурге дела. Во-первых, Тербенева надо поддержать (хозяйка просила); во-вторых, Николай Николаевич с его фельдъегерями. Дались ему эти фельдъегеря!»

Таможенный чиновник в мундире наполеоновского marechal спросил у Александра Антоновича son nom.

Le comte de Goloubioff*, — ответил Алкесандр Антонович, бессовестно присвоив себе графский титул и приставку de.

— Парни, это про Голубева, — прорезался дискант Сухова-Переростка.

Оказывается, Сухов-Переросток уже давно читал факультетским девицам свои стихи и сейчас собрался прочесть посвящение Александру Антоновичу. Сухов-Переросток задрал кверху ноздри и стал читать:

 

Вот человек, называемый комплексом.

Иногда на ужин

Он надевает маколесову кожу,

Влезает в баркас без компаса,

Но вода Маркизовой Лужи

Идентична компрачикосу.

— Вы что это, сударь, нарядили меня в какую-то подозрительную шкуру? — возмутился Александр Антонович.

— Это не подозрительная шкура, — с достоинством ответил поэт, — это маколесова кожа.

— Какая кожа? — взревел Александр Антонович. — Вы, сударь, не увиливайте. Это что, по-гречески — Маколес?

— Нет, не по-гречески.

— Кто таков? — грозно спросил Александр Антонович.

Ну при чем же здесь Маколес? — обиделся Сухов-Переросток. — Нет никакого Маколеса. Просто образ такой, «маколесова кожа», ну вот как «танталовы муки».

«А-а, „танталовы муки“... — успокоился Александр Антонович, — ну это другое дело. „Танталовы муки“... Может быть, и Маколес отчасти Тантал: в конце концов, оба греки».

Александр Антонович взял свою рюмку и, поискав на столе, нашел бутылку мадеры.

— Александр, умоляю тебя, довольно! — услышал он сзади истерический шепот Pauline.

Александр Антонович медленно выпил, блаженно улыбнулся и сказал:

Ce que femme veut, Deu le veut!*

«Это тебе за Шуру», — злорадно подумал он. И снова мечтам предался.

— Вечер — не вечер, праздник — не праздник, — убежденно сказала стриженая девушка.

— А что такое? — встрепенулась блондиночка. — По-моему, хорошо: и стихи, и Минкин трактат будет читать.

— Хм! Стихи, — недовольно ответила стриженая, — стихи — это полдела, а вот я вижу, никто не эпатирует — наверное, придется мне. Я страшно люблю эпатировать.

— А как это — «эпатировать»?

— Трудно так объяснить. Например, можно нецензурно ругаться, чтобы все возмущались... или другое что-нибудь... скажем, вот этот фонарик разбить.

Слышал бы Александр Антонович, что его фонарик собираются разбить. О, как возмутился бы Александр Антонович! Но Александр Антонович не слышал: в этот момент он как раз выходил из вагона — почему-то на Витебском вокзале.

«Прежде всего предстоит мне сделать дела, — думал Александр Антонович. — Значит, Тербенева поддержать, потом фельдъегеря... Что там у меня с фельдъ­егерями? Потом что-то... А, танталова кожа. Нет, не танталова — не было у Тантала никакой кожи. А-а-а! Наверное, это шагреневая кожа, — догадался Александр Антонович. — Уж не та ли, что там, на подрамнике? Неужели настоящая Бальзакова кожа? Надо проверить».

Боган доедал винегрет: он ждал своего часа.

— Может быть, не надо эпатировать? — несмело спросила робкая блондиночка.

— Надо, — решительно ответила стриженая, — без этого праздник — не праздник.

— А Тербенев, разве он не эпатировал?

— Это не эпатаж, а примитивное жлобство. Если никто не эпатирует, придется эпатировать нам. Будем эпатировать сразу после трактата.

Боган ждал, подходило время триумфа.

— Вам удобно на стуле сидеть, Николай Николаевич?

— Да-да, спасибо. Вполне.

— А то, может быть, пересядете в кресло? — предложила хозяйка. — Вот Богану, например, неудобно на стуле — все падает. Может быть, вам лучше в кресле?

«Чего это она?» — подумал Коля, а вслух сказал:

— Нет-нет, не беспокойтесь, удобно.

«Ах, когда же он залает? — с тоской подумала Зинаида Нарзан. — И на стуле сидит. Вот Боган...»

«Я буду первым среди равных», — сказал себе Боган и встал. Он побледнел.

Перехватив его взгляд, встал Минкин.

Встал мистик.

Встал экзистенциалист.

Встали все.

Помявшись, встали факультетские девицы.

Сухов-Переросток скрипнул зубами и сел.

— Начнем, — сказал Минкин.

— Дамы и господа! — обратился Минкин, — некоторые из присутствующих здесь слышали первые главы или отдельные, однако не ключевые, отрывки из моего трактата, который я в процессе работы иногда читал по частям. Ныне мой труд завершен. Теперь я могу приступить к столь долго ожидаемому вами чтению второй его части. Прошу всех желающих проследовать в соседнее помещение.

Публика повалила за ним.

 

4

Зеленоватая комната была слабо освещена бледным светом торшера, и сухов­ские объекты по стенам создавали вид беспорядка. Под торшером, на канапе рококо, разметав смоляные кудри, навзничь лежал зловещий красавец Тербенев, прикрывая хрустальным бокалом на белоснежной, крахмальной груди темно-кровавые пятна.

Сдвинув стулья полукругом, общество расселось кто куда, и многим не хватило места, но Тербенева все же не стали будить, пока лихо тихо. Минкин некоторое время озадаченно смотрел на это непредвиденное обстоятельство, потом решительно повернулся к нему спиной, а лицом к полукругу и извлек из внутреннего кармана пиджака сложенную пополам пачку листов машинописного текста. Еще раз оглянувшись на Тербенева, Минкин прокашлялся.

— Дамы и господа! Первые главы моего трактата, которые по существу являются манифестом, утверждают право каждой определившей себя как гения личности заявлять о себе громко и вслух, не связывая себя общими правилами. Общие правила, — заявил Минкин, — это выработанные обществом правила. А общество утверждает свое право определять и устанавливать ценность личности, рассматривая личность как свою неотъемлемую часть. Если речь идет о художнике (в широком смысле этого слова), то лишь комплиментарность в отношении общества дает ему право на признание в этом обществе. Общество создает себе кумиров, но подобный кумир всегда лишь наиболее способный выразитель общепринятых идей. Однако и он должен соблюдать установленные обществом правила и со смущенной улыбкой принимать воздаваемые ему почести. И здесь общество, то есть безликая, серая масса, берет на себя роль верховного судьи...

— Мочить их всех надо, — эпатировала откуда-то из темноты хриплым голсом стриженая.

Минкин недовольно прокашлялся и продолжил:

— В отдельных случаях, и всегда посмертно, они обозначают кого-нибудь из своих идолов как гения, но и так называемая гениальность определяется плодами его трудов, то есть все той же комплиментарностью. Я не говорю об идеологической порочности подобных оценок, скажу лишь, что они чрезвычайно зыбки, приблизительны и не имеют научной основы...

«Комплиментарностью, — подумал Коля, глядя на затылок сидящего перед ним на стуле кого-то, — комплиментарностью... Да, верно. Наверное, верно. Конечно же, эти оценки... Их много, им кажется, что они правы, потому что их большинство и пока так думают все. Но есть общество в общем, — думал Коля, глядя на этот сидящий на стуле затылок, — а есть... Есть общество в частности. Может быть, там тоже комплиментарность? Ну, во всяком случае, правила».

— Первая часть моего трактата имеет целью утвердить право гения самому, независимо от общества определять свою ценность, вторая часть объясняет, как это сделать. Поскольку некоторые из вас, — обратился Минкин к внимательной публике, — уже слышали отдельно читанные мною первые главы, а также из-за того, что мы здесь весьма ограничены во времени, я прочту сегодня некоторые ключевые отрывки из глав второй части, то есть именно те, где сформулированы основные отличительные признаки гениальности.

Минкин откашлялся и объявил:

Гениальность клокочет. Гениальность клокочет, с раннего детства она деформирует психику человека. Но на основании физиогномики, френологии и других наук, определяющих влияние психического на физическое, мы можем смело утверждать, что и внешность гения отличается от внешности нормального человека. Она так же деформируется, как и психика. Точнее, она деформирована психикой. Существует и обратная связь. Врожденное уродство, а в сущности, просто несоответствие выработанным толпой эталонам, еще в раннем детстве порождает комплекс неполноценности, разрастающийся впоследствии до исполинских размеров и требующий удовлетворения в творчестве. Глядя на гения, обыватель обычно говорит: он урод. И действительно, обывательское представление о красоте определяется близостью рассматриваемого объекта к норме, к тем самым эталонам, то есть к среднеарифметической, бездарной и потому не оскорбляющей величине. И все, что не укладывается в рамки его охломорфной эстетики, объявляется уродством. Но в древности, во времена аристократические, прекрасным считалось именно то, что выходило за пределы среднеарифметического, обозначало себя как индивидуальное. В те времена слова красота и уродство вообще были синонимами, и до сих пор русское слово красота переводится на польский язык словом урода. Уродство — нечто превосходящее норму, возвышающееся над нормой, выдающееся. Я принимаю термин уродство и предлагаю отныне применять его для обозначения подлинно прекрасного. Я возвожу уродство на пьедестал.

Минкин сделал паузу, и секунду спустя раздались аплодисменты. Когда они смолкли, Минкин продолжал:

— В начале века, когда культура и искусство перестали быть прерогативой искусствоведов, но стали также предметом внимания естествоиспытателей — френологов, психоаналитиков, физиономистов, хирософов, хиромантов и других, — были выработаны методы определения (но еще не оценки) способностей по внешним признакам индивидуума. Разумеется, и здесь не обошлось без ошибок, поскольку в своих исследованиях ученые стремились соотнести результаты творчества с внешними признаками творцов, чьи достижения в свете новейшей эстетики предстают весьма сомнительными, а то и вовсе не представляющими ценности.

«Странно, — подумал Коля. — Но ведь тогда для каждой эстетики будет и свой антропологический тип».

— Но ведь тогда для каждой эстетики будет и свой антропологический тип, — сказал Минкин. — Как же избежать ошибки? Я предлагаю, — ответил Минкин, — определяя ценность произведения искусства, не исходить из эсте­тических критериев — они стареют и приходят в негодность. Во всяком случае, они не годятся для оценки последних произведений. И не надо, говорю я. И я предлагаю обратное: в оценке самого произведения исходить исключительно из личности автора. Ученые — хироманты, френологи, физиономисты, психологи — провели немало отдельных экспериментов, пытаясь определить одаренность по тем или иным внешним признакам субъекта. Вот вам один из параметров: если построить шкалу или, иначе говоря, выстроить несколько гениев в ряд, то самый крупный из них окажется наименее одаренным. Это было бы грубо сказано, поскольку истории известны гении, отличающиеся и очень крупным ростом, но здесь порок в самой оценке гениальности по результатам творчества, то есть опять-таки исходя из определенной эстетики. Как я уже говорил, ценность произведений искусства относительна, во-первых, из-за отсутствия объективных критериев, а во-вторых, потому что в их оценке участвует слишком много различных факторов: адекватность времени, то есть мода, общественные, подчеркиваю, общественные настроения и, главное, та же комплиментарность. Но я уже говорил о подобных факторах. Что мнение толпы! Каковы ее представления о красоте!

«Да, — думал Коля, глядя на этот сидящий затылок, на котором уже обозначилась ранняя плешь. — Действительно, мнение толпы. В общем толпы и толпы в частности. И, опять-таки, комплиментарность, и правила...»

— И потому я предлагаю определять гениальность не по результатам, то есть не по оценкам общества, а по объективным признакам. Итак, в начале века во Франции был произведен эксперимент, в результате которого самые рослые субъекты оказались наименее одаренными. Следует вывод: гениальность обратно пропорциональна роcту. Могу сделать заявление, — сказал Минкин, — которое поначалу многих попросту шокирует.

Минкин прищурился и такими (прищуренными) глазами обвел заинтересованную публику:

Лиллипуты все поголовно гениальны. Да, это заявление может показаться неверным, но лишь на поверхностный взгляд. Ведь мы с вами договорились о том, что феномен гениальности следует рассматривать внутри себя, а не оценивать по результатам: в конце концов, даже истинный гений может погибнуть во младенчестве. Итак, лилипуты все поголовно гениальны.

«Лилипуты?» — подумал Коля. У него не было знакомых лилипутов.

— Но обыватели рассуждают иначе, и, вместо того чтобы поспешествовать развитию новой эстетики, они отвергают ее. Отвергают ее потенциального созда­теля. Урод изгоняется из стада, в лучшем случае его стараются не замечать, иногда даже неуклюже успокаивать, утешать его, говоря, что это не главное, тогда как именно это главное, то есть то, чем они должны были бы восхищаться, да, восхищаться его уродством как индивидуальностью и признавать в нем превосходство. Вспомните Сирано де Бержерака с его огромным носом, поводом для постоянных насмешек, в то время как этот нос должен был бы быть причиной всеобщего восхищения, потому что уже сам по себе был знаком гениальности героя. Вспомните Царя Мидаса, из страха общественного мнения скрывавшего свои ослиные уши, которыми он был вправе гордиться как исключительной, ни у кого не встречавшейся особенностью. Это миф, но разве в нашей жизни мы не встречаем носатых и лопоухих, однако нам даже в голову не приходит задуматься над тем, что за этим стоит. Вспомните заикавшего­ся Цицерона, ныне общепризнанный образец красноречия. Ушастый, носатый, косноязычный — в лучшем случае они вызывают сочувствие, в худшем — раздражение и насмешку. Разумеется, один физический недостаток еще не определяет одаренности, но (и с этим согласится каждый) он уже отличает субъекта от других, прочих. Однако, по мере накопления подобных отличительных черт, субъект все дальше и дальше отдаляется от толпы и приобретает все большую индивидуальность.

Боган ждал.

— Шишковатая голова сама по себе еще не является показателем, но, если у того же субъекта ненормальные уши, это привлекает внимание. Прибавьте к этому нарушение пигментации — такое сочетание отклонений уже дает повод к размышлениям.

Все взгляды обратились на Богана, Коля тоже с интересом смотрел. Боган стоял в отдалении, однако не выходя из освещенного круга. Он стоял, скрестив руки на груди, и, казалось, пребывал в глубокой задумчивости. Пегая голова была склонена, и хорошо были видны его огромные уши. Все, затаив дыхание, смотрели на Богана, но он как будто и не заметил внезапно наступившей тишины.

— Да, — тихо сказал Минкин. — Одаренность определяется суммой многих признаков, но есть один самый главный признак. Есть признак, который делает эту одаренность не просто одаренностью, и если считать гениальность болезнью, то это симптом. — Голос Минкина окреп. — Этот симптом позволяет с уверенностью сказать о субъекте: он гений. Вне всяких сомнений, он гений. Этот симптом говорит нам о гениальности субъекта даже тогда, когда не проявлены все остальные симптомы. Что же это за симптом?

Минкин помолчал, как будто задумался. Никто не заполнил паузу, все ждали.

— Исследования показали, — после минутного перерыва продолжил Минкин, — что все высокоорганизованные личности... А впрочем, обойдемся без этих эвфемизмов. Все гениальные личности страдали врожденной болезнью мозжечка. Возможно, именно эта болезнь, подобно песчинке, вокруг которой вырастает жемчужина, является ядром, собирающим способности в плотный сгусток, создающий иногда великие шедевры, другими словами, именно она и есть гениальность. Она проявляется по-разному: у одних она вызывает заикание, у других нарушает координацию движений, но там, где одаренность достигает степени гениальности, эта болезнь вызывает врожденный паралич двух пальцев. Двух пальцев, — повторил Минкин, — безымянного и среднего. Гений может свободно двигать этими пальцами, он может держать ими вилку или кисть, почесываться или играть на фортепиано, но когда руки гения бездействуют, когда они находятся в своем естественном, в расслабленном состоянии, эти пальцы — средний и безымянный — эти пальцы гения сведены вместе.

Минкин выдержал паузу.

— Вот так! — выкрикнул Минкин и указал на безмолвного Богана.

Боган стоял, скрестив руки на груди, указанные пальцы обеих рук были судорожно сжаты. Боган медленно поднял пегую голову. Мрачно и величественно оглядел он притихшую публику.

Тихий вздох облетел полукруг, но никто не посмел проронить ни слова. С разными чувствами глядя на Богана, все молчали. Некоторым было обидно, как, например, Сухову-Переростку, но тот, еще раньше понявший свое поражение, остался за именинным столом. Другие, не заявлявшие о себе, прониклись благоговением. Третьи отыскивали в себе врожденные недостатки и пытались сложить непокорные пальцы указанным способом. И все-таки большинство, еще раньше захваченное мрачными Богановыми холстами, приняло учение Минкина и признало творца как наглядный пример гениальности. Неотрывно глядело общество на Богана, и никто не проронил ни звука.

Резко звякнул и покатился по паркету стакан. Упала с дивана и, качнувшись, повисла рука Тербенева. Тонкая, изящная, как скрипичная головка, рука.

И тогда... все ахнули. Свободно висевшая кисть обнаружила главный, названный Минкиным симптом: два пальца — безымянный и средний, — два роковых пальца были плотно прижаты друг к другу.

Все ахнули.

Боган медленно повернулся к дивану и... лицо его исказилось болью и гневом. Вне себя он ринулся к спящему, схватил его за лацканы пиджака и изо всех сил стал бить головой о подушки.

— Самозванец! — в исступлении кричал Боган. — Самозванец! Шарлатан!

Мощный толчок отбросил Богана в публику.

— Ты что, ошалел, идиот лопоухий? — сказал, поднимаясь с дивана, Тербенев.

Он опустил ноги на пол и тонкой рукой со сведенными пальцами скомкал лицо. Потом уперся руками в колени и недоуменно оглядел публику.

— Что это за театр? — спросил наконец Тербенев.

Никто не нашелся с ответом: действительно, освещенный торшером Тербенев перед всеми был как на сцене.

Публика не знала, что и подумать — сведенные пальцы!..

— Вообще-то, вы сами заняли этот диван, — сказал Минкин.

— Ну и что? Уж и целое представление?

— Да нет, — несколько сконфуженно ответил Минкин, — но ведь нужно нам было где-то читать. Собственно, это случайность, что все так сидят, и к вам это отношения не имеет. Мы просто читаем трактат. А диван, повторяю, вы заняли сами.

— Трактат... — сказал Тербенев. — А этот чего? — Он кивнул головой на Богана, который сверлил его взглядом, грызя кулаки.

— Да, собственно, так, ничего. Так сказать, спонтанное проявление личности.

— Хм! Проявление личности! А если я в порядке проявления личности оборву ему уши?

Тербенев! — укоризненно произнес Минкин. — Успокойтесь, вы, наверное, уже забыли о том, что час назад и так проявились в избытке.

Ах так, — сморщился Тербенев. — Ну, если что не так, прошу извинить.

— Ну что вы, Тербенев, я понимаю, — вежливо ответил Минкин, — только, видите ли, это недоразумение, я имею в виду импульсивное проявление Богана, прервало чтение трактата на самом интересном месте. Если вы не возражаете, я хотел бы...

— Валяйте, читайте, — махнул рукой Тербенев и снова уткнулся лицом в ладони: голова сильно болела.

Коля с недоумением смотрел на Тербенева через этот затылок. Он подумал, что везде свои правила. Тербенев сделал что-то не так.

— Итак, гений — существо исключительное, — стал читать Минкин. — Болезнь мозжечка, а часто и вызванные ею физические уродства с ранних лет порождают в гении комплекс неполноценности, который с годами уступает место гениальному самосознанию, а до тех пор комплекс неполноценности требует компенсации в виде актов самоутверждения. Постепенно развивается шизофрения, которая в свою очередь развивает врожденную гениальность. Отсюда вывод: шизофрения неизменно сопутствует гениальности, так же как и наоборот. Шизофрения определяет характер и поведение гения, которые всегда странны для окружающих. — Минкин возвысил голос. — Гений никогда не бывает таким, как все. Он всегда и во всем отличается от большинства. Он — монстр.

«Это правило, — подумал Коля. — Это же правило».

— Странность — симптом шизофрении. Но шизофрения — симптом гениальности. Странность — симптом гениальности.

«Правила, — подумал Коля, — Исключение может быть правилом? Может быть частное общим? Тогда, значит, можно штамп в паспорте. Бибиков? Ну при чем же здесь Бибиков

— Странностей не нужно объяснять — они необъяснимы. Странностями нужно восхищаться. Странность — откровение гения. В обществе присутствует гений, — сказал Минкин.

Все оглянулись.

— Он молчит, он не отвечает на вопросы, он весь погружен в себя, — Минкин наращивал темп, — но вот он глухо забормотал, он прищурился, вам кажется, он измеряет вас глазами, но это не так — он в другом измерении. Или он неожиданно громко рыгнул, расхохотался, стал нецензурно ругаться. Возможно, он сам не знает, что его смешит или раздражает, но он что-то чувствует. Обыватель, конечно, возмутится: обыватель боится истины, его шокируют нецензурные выражения. Не исключено что он даже попытается физически расправиться с гением — нанесет ему побои, или выгонит вон из квартиры, — но тонкий человек, человек, понимающий природу искусства, увидит в эпатирующем поведении гения лишь проявление гениальной сути и склонится перед ним. Потому что странность — это вопрос, на который ответом может быть лишь такая же странность. Если человек, которого общество считает гениальным, не имеет странностей, он не гений, он — всего лишь кумир. Великие люди имели великие странности.

Минкин сжал правую руку в кулак и как три лозунга выбросил три примера:

— У Наполеона дрожала икра — он считал это признаком. Ван-Гог резал уши и посылал их по почте Гогену. По свидетельству Хармса, Пушкин на стуле сидеть не умел.

«Пушкин?.. На стуле сидеть не умел?.. Что это?.. — Колю как обухом по голове. — Что это?.. Как это?.. Где?..»

Коля вскочил.

«Вон оно что!.. Вон оно где!.. Вон — суть ясна».

Коля резко повернулся и вышел из комнаты.

А Минкин продолжал:

— Странность — откровение гения. Предсказать невозможно, какой именно странностью проявится следующий гений. Быть может, он будет подскакивать через каждые четыре шага или сворачивать самокрутки из зеленого чая, а может быть, он возвестит о себе неистовым лаем».

Громкие аплодисменты покрыли его последние слова.

«Ах, если бы он залаял!» — подумала Зинаида Нарзан и тихо вышла из комнаты.

 

5

Длинный стол не сверкал хрусталем: в захватанных бокалах остатки вина, среди ржавых яблочных огрызков грязные тарелки с костями, с подмокшими окурками, с полосками ветчинного жира — все некрасиво. Над благородными черными этикетками лохмотья фольги. Увяли цветы, и белая скатерть в лиловых и розовых пятнах.

В конце стола сидел мистик, одиноко глодая куриную ногу.

Вялое действие в глубине комнаты, там друг против друга сидели психолог-фрейдистка и Сухов-Переросток; и психолог-фрейдистка вычитывала ему из блокнотика, а Сухов-Переросток согласно носом клевал.

Коля стоял у окна и смотрел в темноту, туда, где в глухом уснувшем дворе сквозь густой снегопад просвечивал вертикальный ряд одинаковых окон.

«Наверное, лестница там, — подумал Коля. — Лестница, наверное, там. Лестница там. Наверное. Лестница...»

Что за черт! — подумал Коля. Что это я? Думаю черт знает о чем? Как будто отвлечься хочу. От чего? Да, ссылка. Нет, не ссылка, а кое-что поважнее ссылки. Это — сейчас. Это здесь и это насущно. Потому что здесь суть. Именно суть. И именно здесь. Суть сути — в отсутствие сути, но и не это; а уже самое главное то... то, что это где-то уже было. Было, но тогда не узнал.

— Глава последняя, — объявил Минкин, когда утихли аплодисменты, — глава заключительная.

Компас гения. Гений остается гением. Он будет им в любом случае — это данность. Его гениальность не зависит ни от каких открытий, ни от шедевров искусства, напротив: эти открытия и шедевры зависят от нее. Но и не создав ничего, он все равно останется гением, потому что гениальность это не разряд и не должность, но, подобно дворянскому званию, она дается человеку от рождения и навсегда.

Минкин перевел дух.

— Что же, — сказал Минкин, переведя дух, пока публика обдумывала его последние слова, — гений остается втуне?

Минкин обвел головой полукруг.

— Нет, — ответил Минкин на свой вопрос, — гений не останется втуне. Гениальность клокочет. Знает гений свое предназначение или не знает, он чувствует жажду и жаждет ее удовлетворить. Вы чувствуете? Творить. «Что сотворить? — спросит гений, чувствующий клокотание, но не определивший своего пути. — Если я гений, значит ли это, что на любой стезе я достигну вершин?» — «Нет, — отвечу я, — отнюдь не на любой, а лишь в указанном тебе направлении». — «Но что за стрелка укажет мне путь? — спросит находящийся на распутье гений. — Где тот камень? Где письмена?»

— Где письмена? — повторил Минкин, и публика подалась вперед.

— Мистика, — сказал Минкин.

«Мистика, мистика! — говорю я. — Мистика!»

Минкин возвысил голос:

— На часах присутствует двенадцать чисел.

На звездном небе двенадцать знаков.

Каждому овощу свое время.

Минкин выждал мгновение.

— Путь гениальному творцу, — провозгласил Минкин, — укажет созвездие, в котором он рожден. — Минкин показал пальцем на потолок. — Разные созвездия указывают разным гениям путь, но великие художники, как известно, рождаются в созвездии Близнецов.

Минкин умолк. Он достал из кармана носовой платок и вытер пот с лица.

— Я кончил, — сказал Минкин.

Публика яростно аплодировала.

 

6

Коля вздрогнул и обернулся: Зинаида Нарзан участливо смотрела на него.

— А-а-а! — протянул Коля. — Да! Суть где-то здесь.

«Он все-таки очень странный», — подумала Зинаида Нарзан.

— Да, суть где-то здесь. Ведь все это правила?

— Николай Николаевич, я все понимаю. Недаром вы мне сразу понравились. Еще когда я увидела ваш натюрморт... Правда, это не показатель. Работа не показатель. Работа, конечно, не главное.

«Работа, конечно, не главное. Бибиков тоже так говорит. Но Бибиков... Это же другое. Это не здесь. Странно...»

— Правда, когда я увидела ваш натюрморт, я сразу поняла, что натюрморт этот странен. Но в вас я не сразу заметила странность, а ведь именно странности отражают гениальную суть.

«Да, суть. Но ведь Бибиков не говорил же о сути?.. Да нет, Бибиков вообще о другом. Нет, не о другом. Где-то здесь связь», — думал Коля.

— Я все думала, — горячо продолжала Зинаида Нарзан, — что вам нужно найти свою индивидуальность, как всем. Как всем. Здесь все объяснится,
и скоро всем всё станет ясно...

«Не все еще ясно. Суть не ясна. Здесь какого-то важного пункта не хватает», — думал Коля.

— Скоро всем станет ясно, кто гений, — говорила Зинаида Нарзан, — не хватает одного только пункта, и я хотела бы надеятся, что вы... Ваш натюрморт превосходен, и вы мне очень понравились... Нужны только странности. Да, вам нужно... бу-бу-бу-бу... да... бу-бу-бу-бу... индивидуальность, как всем.

«Как всем, — думал Коля, — штамп в паспорте, потому что работа — это не главное. Нет, это Бибиков. Если все отличаются от всех остальных... Одним каким-нибудь общим признаком. Или не одним, а системой. Ну конечно же, правила. Вот суть. Ну!. Один только пункт! Что-то еще, и все станет ясно. Но суть... Суть в том, — думал Коля, — да ведь вот он, пункт. Суть в том, что на стуле Пушкин сидеть не умел».

— Пушкин на стуле сидеть не умел, — сказала Зинаида Нарзан.

Да-а-а-а! — выдохнул Коля и попятился к дверям.

 

7

Боган ждал. Наступило время триумфа. Сейчас зададут последний вопрос.

— Вопросы есть? — спросил Минкин.

Все молчали.

— Вопросы есть? — повторил Минкин.

Молчали.

— Вопросы есть? — в третий раз спросил Минкин.

Публика не торопилась с вопросами: публике все было ясно, а вопросы... Кому же охота в глазах просвещенного общества оказаться невеждой? Даже наивный композитор из Харькова, и тот не спросил.

А Боган ждал. Ждал вопроса.

«Ну, должен же кто-то спросить?» — думал Боган.

«Ну, должен же кто-то спросить?» — думал Минкин.

«Ну, должен же кто-то спросить?» — думали все.

Однако никто ничего не спрашивал.

Тербенев посмотрел на Богана, посмотрел на Минкина и все сообразил. Понял Тербенев, что для кого-то числа, знаки и овощи имеют практический смысл. Понял и для кого. Тербенев едко так улыбнулся. Он встал.

— А в каком месяце Солнце входит в созвездие Близнецов? — спросил Тербенев. Знал, интриган, прекрасно, просто для публики спросил.

— Власть созвездия Близнецов, — торжественно сказал Минкин, — распространяется на июнь месяц.

— Это точно? — недоверчиво переспросил Тербенев.

— Если точно, — сказал Минкин, — то влияние созвездия Близнецов начинается двадцать второго мая и кончается двадцать второго июня. Следовательно, — закончил Минкин, — великий художник должен родиться в этом промежутке.

Публика молча ждала. Никто из них не родился в созвездии Близнецов, а если бы и родился, не было больше художников.

Настало время триумфа.

Уши Богана медленно повернулись в сторону Минкина, а глаза с торжеством — на Тербенева и, воздев сведенные пальцы, Боган провозгласил:

— Я — гений.

Все трепетно молчали. Никто не дышал. Свершилось.

И тогда Тербенев подошел к Богану и, глядя ему в глаза, с удовольствием сказал:

— Ты ошибаешься, Паша: гений не ты, а я.

Публика ахнула.

— Да, Паша, я, — сказал Тербенев, — в паспорте так. Я родился двадцать второго мая, то есть как раз в тот день, когда Солнце входит в созвездие Близнецов.

— Ты врешь, Тербенев, — прошептал мертвенно бледный Боган, — ты подло врешь!

«Поддержать», — молнией пронеслось в голове Александра Антоновича. Александр Антонович сделал шаг вперед и торжественно провозгласил:

— Как дворянин и человек чести подтверждаю, что друг мой, Тербенев, не врет, а говорит святую истинную правду: он действительно родился двадцать второго мая, в чем я неоднократно убеждался, поздравляя его с днем рожденья. В том готов чем угодно поклясться.

Этого второго удара Боган не вынес. Глаза его закатились, и он грохнулся на пол.

А Тербенев, сделав свое черное дело, обошел тело лежащего Богана и вышел в соседнюю комнату. Верный данному слову и желая поддержать, вслед за ним поплелся и Александр Антонович.

8

Коля вошел в полутемную комнату. В желтом пятне торшера одни спины, сбившиеся в тесный круг. Ни одной головы, — только согнутые спины, как будто там творилась тайная молитва, какое-то средневековое ритуальное действо совершалось.

«Что? Что они делают там?»

Скользя осторожно пальцами по шелковистой стене, Коля стал красться к прихожей.

«Что они делают там? Что замышляют?»

Перебирая пальцами, скользил вдоль стены. Пальцы нашарили. Вот!

Резко щелкнул под пальцами выключатель. Вспыхнул яркий, ослепительный свет, и комната стала квадратной.

Они развернулись огромным цветком — там, на полу, лежало неподвижное тело.

Коля охнул.

И сразу лица плеснулись по стенке одним розоватым мазком. И с розовой ленты на Колю уставились тридцать три глаза, и ни в одном из них не отражался свет.

9

Тербенев вошел в «пиршественный зал» и понял, что кончен бал: стол разгромлен, бутылки пусты, и за столом одинокий мистик обгладывает куриную ногу.

Тербенев для верности поискал глазами на столе — нет, решительно нечего выпить. Тогда он оценивающе посмотрел на поникшего Сухова-Переростка: над тем психолог-фрейдистка по книжечке нараспев читала какие-то псалмы.

«Этот готов, — уныло отметил Тербенев, — совсем никуда».

Непроспавшемуся и злому Тербеневу прямо зудело к кому-нибудь прицепиться. С еще неясной, но заранее мерзкой надеждой он подошел к мистику и стал смотреть на него в упор. Обдумывал мистика. Мистик подавился куриной ногой — он не выдержал взгляда.

— Ты что? — спросил мистик, вынимая ногу изо рта.

Тербенев к нему наклонился.

— Скажи мне, кудесник, — спросил он у мистика, — ты черный маг или белый?

Ему было абсолютно наплевать, что скажет мистик. Скажи тот, что белый, Тербенев и тут бы придумал какую-нибудь пакость, но мистик, секунду посоображав, ответил на всякий случай:

— Черный, а что?

— Знаю средство, — сказал Тербенев.

— Что за средство? — не понял мистик.

— Народное средство против колдунов.

— Да, а что за средство? — полюбопытствовал мистик.

— А вот! — крикнул Тербенев и резким движением сунул ему под нос изящный шиш.

Мистик отпрянул.

В этот момент Александр Антонович, сообразив, что Тербенев подкапывается под мистика, подобрался к нему сзади и дернул за фалду.

— Мистик, покажь хвостик, — тоненько пропел Александр Антонович.

Мистик взвыл, вскочил и кинулся из комнаты прочь, а Александр Антонович и Тербенев вслед ему закричали:

— Ату, ату его!

Александр Антонович в пьяном восторге схватил со стола красивую бутылку и пульнул ею в елисаветинский фонарик. Раздался грохот, звон разбитого стекла, в темноте на стол посыпались невидимые, но, наверное, рубиновые осколки. Тербенев засвистал пронзительным, разбойничьим свистом.

— Ату его, ату! — кричал Александр Антонович. От этого крика сумбурные мысли Александра Антоновича перекинулись на борзых, он опустился на четвереньки, и кромешную мглу огласил долгожданный неистовый лай.

 

10

За окном все было абсолютно черно. Сквозь низкие тучи не пробивалась луна, не светили фонари во дворе, и в комнате ничего не было видно.

Лялино сердце билось так громко, что казалось, бабушка проснется. Ляля села на кровати и стала всматриваться в темноту.

«А что, если Александр Антонович все же не предупредил Колю? Забыл или не застал его дома?.. Что тогда? Коля сейчас спит и не подозревает, что утром... Александр Антонович, он ведь такой… такой рассеянный, он может и забыть».

Ляля вспомнила, как Александр Антонович тогда понес про какого-то подростка и про звезду...

Нет, надо было все-таки оставить Коле записку, потому что очень может быть, что Александр Антонович забыл. Ведь если бы Коля знал, он бы непременно ей, Ляле, позвонил. Если, конечно... Нет, он бы в любом случае ей позвонил.

Ляля вздрогнула, потому что в прихожей ей послышался телефонный звонок. Не слишком громкий, но такой, что Ляля услышала. Одна Ляля и больше никто. Ляля вскочила.

«Кто это? — подумала Ляля, лихорадочно шаря ногами по коврику. — Коля? Неужели? Ну конечно же, он: больше некому. Ах! Да где же тапочки?»

Наконец, не найдя, босиком она выбежала в коридор. В темноте прошлепала по полу до телефона, на ощупь взяла. Она сорвала холодную трубку. Телефон молчал. Из трубки не доносилось ни шороха, ни звука. Хоть бы гудки; не было и гудков. Ляля подула в трубку — молчанье.

«Что ж такое, — подумала Ляля, — наверное, ветром замкнуло где-нибудь провода».

Ляля осторожно положила трубку, и далеко, в конце коридора, загорелась тусклая лампочка.

«Свет есть, — подумала Ляля, — наверное, на минуту замкнуло, а потом разомкнуло. Надо же, как раз в этот момент. Что же мне делать? — думала Ляля. — Все равно надо идти».

Ляля вернулась в комнату. В комнате тихо. Ни тиканья часов не слышно, ни даже как бабушка дышит. Ляля наклонилась над бабушкой, напряженно всматриваясь, и с трудом уловила ее неслышное дыхание.

«Только бы не разбудить бабушку... Чтобы не спросила; а то спросит — что тогда сказать?»

Разводя руками в густой темноте, добралась до шкафа, взялась за ручку, прислушалась, а потом плавно открыла — не скрипнуло.

В темноте осторожно оделась и на цыпочках вышла в коридор. Далеко, у двери, все так же светилась тусклая лампочка. Ляля надела пальто и тихо прошла в конец коридора.

На улице сразу холодный ветер снегом обрызгал лицо, ударил, чуть с ног не сбил — вьюга. На ветру захлопал белый платок. Ляля пошла. На Первой линии не светили фонари, было пусто, и только в ночной белизне мелькал сквозь вьюгу какой-то в черном пальто, но и тот свернул на Большой проспект.

Ляля постояла на углу, но по Большому идти не решилась: вдруг тот, черный, назад пойдет, и мало ли... Ночь кругом, темнота, и на улице никого,
а за метелью ничего не слышно...

Нет, перешла Большой и дальше по Первой линии, чтобы там по набережной — там светлей и не так страшно. Заспешила к Соловьевскому саду, обогнула его и дальше — мимо тяжелой и темной Академии художеств, вот Седьмая линия, близко уже. Но здесь, когда остановилась у Седьмой, чтобы перевести дух, увидела: от моста Лейтенанта Шмидта в черном кто-то спешит.

«Может быть, кто-то?.. Случайно, может быть? Нет, — подумала Ляля, — на всякий случай лучше по Седьмой пойду и по Большому — крюк небольшой».

И пошла по Седьмой. Белая снежная пыль низко пролетала под ногами. Ветер подхватывал полы пальто и, забравшись вовнутрь, завивался холодной спиралью. Неровно качались лампочки на проводах, и белые пятна зимнего света прыгали с места на место. Прозрачная Лялина тень летела над снежной поземкой. Ветер крепчал, снег становился крупнее и чаще. От немногих следов на снегу улица казалась безлюдней. Легкая Лялина тень скользила по белому снегу, между двумя фонарями двоилась, и дальше тени сливались в одну и снова двоились — и вдруг, раздвоившись, однажды они не слились. Здесь, под аркадами Андреевского рынка, сквозь вьюгу мелькнула посторонняя тень. Как будто, отделившись от вьюги, стала третья тень более плотной, более черной, и вот, уплотнившись, начала она вновь приближаться. Ляля ускорила шаг, полетела над белой поземкой, а тень, не отставая, мелькала в аркадах; там вдруг очертились контуры шляпы, и вот на Большом тень вылетела, пронизав аркады, и устремилась за Лялей, явно преследуя. Ляля пересекала безлюдный проспект. Туда, туда, к Андреевскому собору, там Коля, он защитит. Но тень просто тенью орла налетела, схватила за плечи. Ляля, вскрикнув, вернее, вздохнув, с ужасом дернулась и, повернувшись, толкнула. Но этот крепко за плечи держал, тихо смеялся, оказавшись...

Да! Коля! Под усами в знакомой улыбке раздвинулись губы, что-то они говорили, но Ляля не слушала. Брызнули слезы из Лялиных глаз, бросилась, обмякла и... Ляля проснулась вся в слезах.

— Ох, не ходила, — сказала Ляля. — Который час?

Бабушка ровно дышала. Ляля оделась, тихонько прошла в коридор. Через несколько минут дверь отворилась, и снова Ляля спустилась по лестнице.

11

Было тихо в сорок четвертой квартире, в доме номер два по Тринадцатой линии Васильевского острова. Глухая боролась с подушками в своей одинокой постели; рябая, истомленная ревностью, сопела во сне. Наплакавшись вволю о своем неверном герое, теперь она его видела нежным, внимательным и даже не рыжим. Коли все еще не было дома.

Иван Соломонович Гудзеватый подливал кофейный ликер в рюмку ростовской блондинки, улыбался элегантно, и томно, и слегка покровительственно. Он был ленинградец, он радушно принимал в своем выдающемся городе провинциальную даму. Сегодня он ознакомил ее с культурными и историческими памятниками старины. Дама была понимающая, со вкусом, гостить собиралась неделю. Иван Соломонович произвел впечатление, и на завтра наметился поход в филармонию: Фрескобальди, а играет Волконский. С одной стороны, Фрескобальди — это современно; с другой стороны, Волконский — бывший сын князя, и можно по этому поводу рассказать историю старца Федора Кузьмича из журнала «Наука и жизнь» — это сближает.

Гудзеватый подлил Асе в рюмку ликера, подсунул ей книгу «Частная жизнь Екатерины Великой» и вышел в кухню. Он пошел заваривать «фирменный» кофе.

«Пора, — думал Гудзеватый, — почва готова».

Весь день посещали. Было все: гробница Александра Невского в Госэрмитаже (девяносто пудов серебра!), маятник Фуко в Исаакиевском соборе (материальное существование жизни) и кровавый бифштекс в «Метрополе» (совсем по-английски). Хотели успеть на квартиру поэта, но к Пушкину их не пустили — там было закрыто.

«Завтра, — подумал Гудзеватый и блаженно потянулся, — завтра, перед филармонией», — взял кофеварку и вышел в коридор. В квартире было тихо.

12

Дверь открылась, и даже через темный тамбур потянуло холодом. Рыжый старшина стащил шапку и шапкой долго сбивал с шинели налипший мокрый снег.

— Уф! — сказал старшина и стал расстегивать пряжку на груди.

— Чаевничаешь, Ефремов? — кивнул он другому, огненно-рыжему сержанту, сидевшему за столом. — Налей-ка и мне, продрог как собака. Ну и погода сегодня — сто лет такой не видал. Машину твою замело чуть не до крыши. Погодка!

— Зато спокойно, — ответил Ефремов, доставая из стола чистый стакан. — Спят хулиганы — ничего не случится.

— Да, теперь можно и вздремнуть до утра, — сказал старшина, — теперь уже до семи никто не придет. В семь только уполномоченный придет по тунеядцам.

— Это что? Того, что ли, брать, с бородой?

— Да, Болотова! Мне, по совести, жалко его, — сказал старшина, — он не вредный, тихий такой, хоть и тунеядец. Я его знаю: моя девочка с ним в одной квартире живет. Злится, наверное, моя, — усмехнулся старшина, — но некогда, некогда, Ефремов. Понимаешь, некогда зайти. Конец года, Ефремов.

— Чего же сама не зайдет? Мы бы тут посмотрели. — Ефремов подмигнул.

— Она не зайдет, — вздохнул старшина, — она такая. Ладно, Ефремов, я здесь вздремну часов до пяти, а потом — ты. Разбуди, если что... Да, вот что еще, мотор прогрей — вдруг что случится.

Ефремов зевнул:

— Чего ж случится?..

13

Петров проснулся от холода. Он лежал на боку и, когда попробовал повернуться, почувствовал, что плотно стиснут с двух сторон какими-то штуками. Штуки были кругловатые, холодные. Петров бесчувственными пальцами осторожно постукал — стук был железный.

— Точно — бочки, — сказал Петров, — железные бочки, я в гараже. Но оказался не гараж. С хрустом отломив твердую полу от мерзлого асфальта, кое-как поднялся и увидел, что он в подворотне какого-то дома, а бочки — мусорные бачки. В арке вместе с крупным снегом проносился мутный чужой свет, и Петров почувствовал одиночество и похмельный страх. Он вышел из темной подворотни и по сторонам огляделся. На пустом бульваре намело большие сугробы, и за вьюгой едва угадывались деревья. Петров застегнулся и пошел, держась поближе к стене, чтобы в случае чего прислониться.

«И как это я не замерз? — тупо думал Петров. — Мог бы спокойно замерзнуть, а завтра — аванс. — Петров ужаснулся. — Скорее домой, — подумал Петров, — и в койку».

И, чтобы сократить дорогу, попытался опьянеть, но опьянеть не получалось, и дорога казалась удивительно долгой. Сильный озноб начал бить похмельного Петрова.

«К-каак это я не з-замерз? — думал Петров. — Бог п-проносит. Ок-качурился б-бы сп-спо-койно».

У Петрова зуб на зуб не попадал. Он поднял свалявшийся цигейковый воротник и быстрее зашагал по глубокому снегу у стены. Внезапно что-то тяжелое упало Петрову на шапку, свалилось на плечо и, оттолкнувшись, сигануло в бок. Оно, черное, прошив снег тонкой строчкой кошачьих следов, стрельнуло через бульвар наискосок и за вьюгой пропало. Петров, соображая, прищурился.

— Ночное дело! — суеверно сказал Петров и перекрестился.

 

14

Коля пробирался по глубоким сугробам, почему-то по обочине тротуара. Он старался осмыслить.

«Пушкин на стуле сидеть не умел, и все индивидуальны: у Богана, например, уши, пигментация, пальцы».

Коля стоял в сугробе, как статуя.

«Все поголовно лилипуты. Повзводно. Шагом арш!

Из боц-ман-ской ка-ю-ты раз-да-лась

Коман-да та-ка-я.

Рота-а стой! Сто-ой, — вспомнил! У неконформной личности должен быть штамп в паспорте. Предъявите мозжечок. Бибикова — над ними командиром, потому что у Богана пигментация, а работа не главное».

Коля, как статуя, переместился с сугроба на сугроб.

«Нет, это не все пока... Тут еще какая-то связь. Кого-то в этом полку не хватает. Вот только бы вспомнить кого. Если бы вспомнить, все стало бы ясно».

Коля стоял на сугробе.

«Ясно. Вот она связь — Гудзеватый. Но при чем же он здесь, Гудзеватый? А при том, что Пушкин на стуле сидеть не умел. Но при чем же? Ведь Гудзеватый на стуле умеет сидеть? В том-то и дело, что Гудзеватый умеет. Но Боган ведь не умеет? В том-то и дело, что не умеет. А суть этих явлений одна. «Суть сути — в отличие от несути несути». Суть в том, что здесь никакого отличия нет, а напротив, «суть сути равна несути несути». Значит, как сети расставивши сути, Гудзеватый на стуле сидит? Гляди-ка, как он ловко сидит! А с виду безобидный такой холостяк».

Итак, связь установлена. Ну, хорошо! Он, Коля, не так прост, как им кажется. Он их раскусил. Сейчас он пойдет, он им скажет. Он докажет. Он им пока-а-жет!

Коля сошел на тротуар. Вдруг он съежился, сжался.

— Проходите, проходите, гражданин. Что, постового не видели? Спать пора. Завтра на работу.

Коля взглянул на красный околыш, молча прошел.

«Какая там работа?»

Прошел.

«Эх, Лялю бы увидеть хоть раз! Позвонить бы, да нельзя. Нет, нельзя! Эх, Ляля, Ляля, прощай!»

И пошел. Куда он пошел? Нельзя же — ведь завтра!.. Но Коля не знал.

Темная, снежная, вьюжная ночь. А главное, поздно. И через мост... Метель не срывала с решетки мокрого снега. На том берегу вполсвета светили огни. Впереди сквозь мутную завесу фонарного света и частого снега, там скользила и ускользала, и исчезала тонкая бесплотная тень. Мягко отталкиваясь ногами, увязая в снегу, поспешил, сам не зная зачем. За тенью, за какой-то бесплотной тенью. Куда же ты, Коля? Безумие — гнаться! Тень пропадала в порывах ветра, снега и света. За поворотом, в аркадах Андреевского рынка пролетел, пересекая, один за другим параллельные светы. Сквозь аркады видел фигурку. Две тени. Тени здесь удлинялись, там сокращались. Тени... шаги. В ушах обрывки концерта сливались и там, у Андреевского собора, громко: «Ля-а-а-ля!» И оседала синяя пена вокруг деревьев. Ветхое кружево падало с веток. «Ляля! Ляля...»

Ряд выскольжин лунною дорожкой протянулся вдоль тротуара. Коля Лялю катал, мчал по лунной дорожке, и Ляля смеялась...

15

Ляля смеялась, смеялась, но смех развивался, как фортепианная строчка; заканчивался грустно так, высоко: «О-ха-ха-ха!» Но вдруг прервалась дорожка — и прозияла дыра. Между Лялей и Колей разъехался мост, и та половина поднималась все выше и выше, и... Коля с восторгом смотрел: там, наверху... там синяя девочка стояла.

«О-ха-ха-ха!..» Ляля махала рукой на том берегу. На снегу заметалась черная фигурка. Там, вдалеке — «Коля! О, Коля!». Наплывало лицо, страхом расширялись зрачки. «Ко-о-о-оля!» Здесь из переулков, из-за домов высунулись хари, страшные маски. Там Сухов — здесь Переросток, и поменялись местами: здесь Сухов — там Переросток. И заиграли, и слились в одно. Сухов-Переросток. Но Боган возник, соединился. Сухов-Переросток-Боган. И Бибиков с ними — аб-бракадабра, о, гидра! Ты, многоголовая? Он бросился освобождать. Навстречу они развернулись черным цветком. Там, между ними, лежал на снегу окровавленный, анатомированный... ли-ли-пут!

«Коля?!» — «Я», удар налево... и направо. И дробный стук по асфальту. Черный чугунный гололед и милицейские трели. Из-за угла холодной манной в лицо. Но вот переулок. Наполненный демонстрантами трамвай прогремел. И можно бежать. А они совсем уже близко. Бегут — не скользят, кулачищи вперед, а вместо лиц одна серая смазка. Рыжая голова Бибикова моталась из конца в конец. Квартальный бежал, на бегу он игриво бодал и обнимал уродов. Они совсем уже близко.

«Но нет, меня не возьмешь! Со мной мой маузер!»

Коля рванулся, перепрыгнул через полотно, скатился по насыпи вниз, маузер в руке. Совсем такой, как в кино, такой же плоский и длинный, с круглой рукояткой. Ее трудно было удержать в руке; и маузер вертелся, когда Коля пытался нажать на курок. Но маузер выстрелил и... стал стрелять, беззвучно выбрасывал серые облачка дыма, похожего на вату. Монстры метались по насыпи, не приближаясь и не останавливаясь. Пули рвали из них клочки серого легкого вещества. Квартальный Бибиков все так же шнырял среди них. Маузер плавно повернулся в руке. Стало горячо. К горлу подползла и остановилась мокрота. Коля закашлялся. Из середины груди выкатилась и потекла на пляжный песок железнодорожной насыпи горячая тонкая красная струйка. И Коля ощупывал длинными пальцами, и пальцы стали красными от крови. Горячие слезы заливали Колино лицо. Он лежал на диване в своей комнате, сквозь окно пробивался белый фонарный свет, и глаза в глаза на него смотрел Гудзеватый. Холодная рука Гудзеватого лежала у Коли на груди, ткнув в нее указательный палец.

— Вы бредили, — тихо сказал Гудзеватый, — вы бредили, пульс у вас беспокойный.

— Откуда вы здесь, Иван Соломонович? — испуганно вскинулся Коля, но ласково и настойчиво возразил Гудзеватый:

— Вы бредили, пульс у вас не такой.

И убрал руку. И Коля вздохнул.

— Вы ведь не правы, Николай Николаевич... Коля, вы не правы. Вам надо бы найти свою индивидуальность... Как всем. Взгляните на Богана... На Сухова-Переростка. Не поймите меня превратно.

— Откуда вы знаете Богана? — злобно спросил Коля. — Ах! Так вы были с ними? Странно, отчего же я вас тогда не увидел?

— Ах, Коля, как вы наивны! Я ведь не гнался за вами. Вы же знаете мое отношение к вам.

Но Коля не слушал. Коля скосил глаза на трость с головой Франца-Иосифа, стоявшую у дивана в углу.

— Вы наивны...

Вскочив на диване, Коля схватил палку и кинулся палкой изгонять Гудзеватого. Но Гудзеватый двоился и множился — как оказалось, он обладал этим опасным свойством, — и бороться палкой с ним становилось бессмысленно. Тогда Коля решил пойти на хитрость. Здесь вырывался кусок, а дальше Коля лежал на диване. Он глядел в потолок, куда улетали колечки синего дыма, а Гудзеватый двоился и множился, но теперь в себе; а был он один очень плотный, нахальный и сильный. Хитрый Гудзеватый сидел на стуле и подмигивал припухшим глазом; выбритой синевой отливало лицо.

— Жизнь материальна, — шепнул он, доверительно склонившись к Коле, и, таинственно показывая головой на дверь, поведал о Пушкине, о том, что Пушкин на стуле сидеть не умел.

— Но позвольте, — строго сказал Коля, — ведь, если я не ошибаюсь, Пушкин — это поэт, написавший роман «Евгений Онегин». Я это в школе учил.

— Ну, конечно, конечно, — заторопился, заворковал Гудзеватый, — так это, именно он, А. С., Александр Сергеевич, он, он на стуле сидеть не умел.

— Врешь, — нахмурился Коля, — Пушкин великий поэт.

— Но ведь потому и велик. Именно потому, что на стуле Пушкин...

— Не сметь, — грозно сказал Коля, и тут же подумал, что надо бы осторожно и хитростью, хитростью, а главное, выведать, что у этого с бритым, синим лицом на уме, но удержаться не смог, и уже совсем громко и тонко завизжал: — Не сметь!

Гудзеватый двоился и множился, он роился, но Коля вскочил и затопал ногами:

— Молчать!

И Коля проснулся. Он стоял среди комнаты. Воспаленно горела голая электрическая лампочка, свисая на длинном беленом шнуре, а за стенкой слышалось негромкое покашливание и добродушный смешок Гудзеватого. Коля стоял посреди комнаты, глаза покраснели и болели, словно их разъело солью. Коля ничего не соображал. Тихий смешок Гудзеватого все еще раздавался за стенкой, но в нем уже слышались какие-то враждебные нотки, какие-то злобные нотки и интонации. Коля соображал: «Значит, не зря я во сне говорил с Гудзеватым. Видно, опять был рассказан тот анекдот, и значит, я должен пойти и сказать».

Что Коля должен был сказать, он не знал, но подумал и тихо произнес:

— Не сметь!

И прислушался. Затем он сделал шаг к двери и потрогал круглую ручку, но подумал и сказал себе, что осторожность не помешает, а главное, «хитростью, хитростью...»

Коля мучительно соображал, но раздался смешок Гудзеватого, а затем его голос:

— Пушкин на стуле сидеть не умел...

Значит, Гудзеватый еще не говорил? Значит, то, что было во сне, то — наяву, и то, что теперь он слышит здесь наяву, на самом деле лишь сон, только эхо того, что говорил Гудзеватый в Колином сне?

И тогда Коля сообразил: секунда промедления может все погубить. Спасти! Во что бы то ни стало спасти. Добежать, успеть.

И с грохотом Коля рванул и выскочил в коридор, огласив громогласным воплем квартиру:

— Запретить! Не допустить!

С шумом захлопали двери. Из дверей показались заспанные лица перепуганных насмерть соседок. Желтые квадраты света попадали на пол, вырвав кое-где из темноты учиненный Колей разгром. Черная фигурка металась в квадратах по коридору, натыкаясь на предметы быта и обихода, и страшно кричала:

— Не допустить! Запретить! Наказать! «Евгений Онегин». А «Домик в Коломне»! Ты помнишь? «Езерский»! Ах ты! Я тебе покажу, как на стуле сидеть.

И опять полетели на пол ящики, лыжи и лыжные палки, ширма, картинная рама и всякий хлам. Но тут прояснилось сознанье, и Коля сник. Он испугался.

16

Рябая распахнула дверь в теплый тамбур и, задыхаясь, упала в объятия своего старшины.

Ой ты! — испуганно обрадовался милиционер. — Что случилось?

«То-то. Случилось!» — удовлетворенно подумала рябая и на мгновение бельмо сверкнуло торжеством, но сейчас же она взяла себя в руки и заголосила:

— Спасите! Хулиганит и, может, убьет.

— Кого убьет? — испугался старшина.

— Ой, всех убьет. Зарежет и меня и Ивана.

— Какого Ивана? — дернулся рыжий.

— Да какого? Гудзеватого Ивана, соседа.

— Постой, кто убьет?

— Да художник наш, художник. Напился, а теперь зарежет.

— Это Болотов, что ли?

— Ну!

— Ясно. Ефремов, ты слышал? Имеет место хулиганство с убийством.

— Так точно, слышал. Собираться?

— Одевайся, заводи машину. Я сейчас.

Ефремов выдернул штепсель электрической плитки, сорвал с вешалки пояс, шинель и в тамбур загрохотал сапогами.

— Вот и жалей тунеядцев, — сказал старшина. — Сегодня он тунеядец, а завтра — убийца.

Рыжий обнял рябую. Рябая плакала. От счастья.

17

...он испугался. Некоторое время Коля стоял, прижав дверь спиной. Он прислушивался к тиканью часов.

— Откуда часы?

Посмотрел на стол, где из пустого места материализовался будильник. Будильник показывал три. Пораженный, Коля бросился к окну и увидел, что белые тени несутся мимо фонаря и часов на фонаре, а на часах на фонаре — три.

«Что же это? — лихорадочно подумал Коля. — Что же это — рок? Да, часы всегда служили символом рока».

Там, за окном, над домами вьюга носила белые тени, она заметала следы у закрытых парадных. Три часа: ему, Коле, исполнилось двадцать пять. И шли часы, бежало Колино время. Новое время — двадцать шестой год. Что же это? Вот сейчас приедет машина — и начнется для Коли новая жизнь. Где-то черт знает где, в полярной ночи, в вечных холодах.

И ударом ноги распахнув деревянную дверь, из двухэтажного флигеля вылетел Коля. Черной тенью над его головой взлетело пальто. Широко раскрытыми глазами никуда не глядя, потому что некуда было глядеть, Коля нырнул под низкую арку, придерживая рукой свою шляпу (чтобы не сдуло), выбежал на улицу. Поскользнувшись на льду, Коля нелепо взмахнул руками и едва удержался на ногах. Сильный порыв ветра, ударив в затылок, сорвал с него шляпу, взвил ее в воздух (какой там воздух — метель!) и понес, поднимая и бия о тротуар. Растрепанная черная фигурка погналась за шляпой, спотыкаясь и скользя. На углу набережной, настигнув шляпу, Коля споткнулся и упал, придавив ее грудью. Хватая мокрую шляпу руками, он поднялся, разогнулся, увидел...

Над его головой медленно расходились облака.

18

Странные вещи происходили в Ленинграде в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое декабря, в ночь перед Рождеством. В разных концах уснувшего города диковинными фигурами обозначилась тайная жизнь. И эти фигуры заскользили, размытые вьюгой вдоль спящих домов. Все пути в эту ночь вели на Васильевский остров.

Смуглый с бакенбардами господин, в шубе, в цилиндре, порхающей походкой перелетел Дворцовый мост. На том берегу, подхваченный вьюгой, он пронесся до красного здания Университета и остановился у главного входа. Вспыхнул у главного входа фонарь, вспыхнул в этом огне аметистовый набалдашник трости, блеснула черными стеклами дверь. И в дверях появился остроносый человек в форменном картузе и скверной николаевской шинели. Глянул острым взглядом из-под лисьих бровей и улыбнулся — узнал господина в цилиндре. Вместе они поспешили по набережной, мимо домов, и остановились на углу Тринадцатой линии. Смуглый господин взял товарища за руку, и оба стали смотреть в мутное, тяжелое небо.

 

*  *  *

С бывшего Конногвардейского бульвара на безлюдную площадь вышел красивый барин с седой холеной бородкой. На площади курилась поземка, и барин на мгновение задумался. Потом он шагнул и пошел к Николаевскому мосту — и через мост, и скоро оказался на набережной. У Тринадцатой линии он остановился, поднял прекрасную голову, вглядываясь в нависшее небо.

 

*  *  *

Худощавый офицер в шляпе с плюмажем, в тяжелом плаще с гвардейскими выпушками, не разбирая дороги, шагал сквозь плотную вьюгу. Он по ступенькам спустился к Неве и пошел по неровному льду, по глубокому снегу. На середине Невы ему попалась большая проталина, там чернела парная вода. Он по воде перешел. И, дойдя до стены, прошел между дымящими и горящими ночным светом иллюминаторов буксирами и вышел на набережную. Дойдя до Тринадцатой линии, он остановился и посмотрел на небо.

 

*  *  *

Высокий, широкоплечий, худой человек в длинной шинели времен Гражданской войны большими шагами прошагал по Тринадцатой линии до набережной, до угла. Остановившись, он сдвинул шапку с огромного лба и тяжелым взглядом уставился в небо.

 

*  *  *

И еще одна заиндевевшая девушка в синем пальто спешила по Большому проспекту. На углу она остановилась под электрической лампой, чтобы перевести дух. Внезапно большой, черный, белогрудый кот шмыгнул из-за дерева девушке под ноги, стал тереться. Она всплеснула руками, наклонилась и схватила кота. Прижимая к себе, понесла по Тринадцатой линии, но вдруг остановилась, прислушалась и посмотрела на небо, на облака.

 

*  *  *

Двадцать пятого декабря, в три часа пополуночи, над желтой аркой Адмиралтейства, щеки раздувая, грянули в длинные трубы, и мощный звук этих каменных труб ударил в небо и разорвал облака.

«Именем Российской Советской Федеративной Социалистической республики Василеостровский районный народный суд города Ленинграда в составе председательствующего и народных заседателей, при секретаре, с участием прокурора и адвоката рассмотрел в открытом судебном заседании в городе Ленинграде дело по обвинению гражданина Болотова Николая Николаевича 25 декабря 19** года рождения, уроженца города Ленинграда, с образованием не­оконченным высшим, ранее не судимого, проживающего в городе Ленинграде, по адресу: Васильевский остров, XIII линия, дом № 2, кв. 44, без постоянного места работы, холостого, в преступлении, предусмотренном статьей 209-й Уголовного кодекса РСФСР,

 

УСТАНОВИЛ:

Подсудимый Болотов Николай Николаевич на протяжении нескольких лет часто менял место работы и имел длительные перерывы в трудовом стаже.

В сентябре истекшего года подсудимый Болотов Николай Николаевич был предупрежден участковым уполномоченным Бибиковым об устройстве на постоянную работу. На предупреждение подсудимый не реагировал.

22 декабря истекшего года подсудимый Болотов Николай Николаевич был повторно вызван к участковому уполномоченному Бибикову и имел с ним продолжительную беседу, в ходе которой подсудимый Болотов Николай Николаевич заявил участковому уполномоченному Бибикову о своем нежелании трудоустраиваться. Подписку об устройстве на постоянную работу подсудимый Болотов Николай Николаевич дать отказался, мотивируя отказ тем, что он тунеядцем себя не считает.

Квалификация действий подсудимого Болотова Николая Николаевича по статье 209-й Уголовного кодекса РСФСР является обоснованной.

Двадцать пятого декабря истекшего года подсудимый Болотов Николай Николаевич был взят под стражу.

Того же числа, того же месяца, того же года Солнце, которое в соответствии с картой звездного неба должно было находиться в созвездии Козерога, внезапно оказалось в созвездии Близнецов.

Это обстоятельство суд принимает как чрезвычайное и снимающее с подсудимого Болотова всякую ответственность по статье 209-й Уголовного кодекса РСФСР.

На основании вышеизложенного и руководствуясь статьями 303, 313—315 Уголовного-процессуального кодекса РСФСР суд

 

ПРИГОВОРИЛ

гражданина Болотова Николая Николаевича считать невиновным и из-под стражи освободить».

 

 

25 декабря 1974 года

 

 

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Рады сообщить, что № 3 и № 4 журнала уже рассылается по вашим адресам. № 5 напечатан и на днях также начнет распространяться. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации!
Редакция «Звезды»
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru