ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

 Эдуард Шнейдерман

«ЭТО СЛОВО, В ШТОЛЬНЕ ЗАТИХШЕЕ, — Я!»

Заметки о поэзии Александра Морева

В начале 1960-х, — как, впрочем, и почти во все иные времена — молодых поэтов печатали редко. Зато они часто выступали — в литобъединениях, клубах, институтах, общежитиях, библиотеках, поэтических кафе и даже на фабриках-кухнях, не говоря уже о квартирных кухнях, — выступали безотказно, всюду и везде, куда ни пригласят. Ярче других в Ленинграде читали тогда трое:

Соснора — речитативом, будто бабка-сказительница, но отнюдь не монотонно, — богато интонируя, удивительно мягко, без надрыва, добродушно опевая каждое слово, обволакивая слушателей звучанием, созвучиями своих мастерски инструментованных стихов, словно ворожа;

Горбовский — звенящим, резким, постепенно злеющим голосом, самозаводясь при этом и забирая все выше, выше, точно натягивая и натягивая тонкую металлическую струну, швыряя в публику то колючие, колющие, то тяжелые, неуклюжие слова;

Морев (3.I.1934—8.VII.1979) — у него был сильный, гибкий, богатый оттенками голос: с тройного форте, от которого стены начинали резонировать, он внезапно нырял в пианиссимо, но и тогда каждый звук воспринимался отчетливо и всегда — очень честно, обнаженно честно (а ведь на это в поэзии вечный дефицит), очень просто, без позы, без рисовки; то чеканно вбивал короткие резкие слова:

 

Я хочу, чтоб разделся бог,

чтобы снова бог был наг,

чтобы тот, кто должен долг,

перед нами не был нагл!

(«Месса»), —

 

а порой — напевно, и тогда богатство обертонов выявлялось особенно ярко:

 

О какие дивные запахи!

О какие дивные волосы!

У меня по щекам текут ее слезы и волосы,

у меня по щекам текут ее губы без голоса…

(«В окне был июль, не помню, какого года…»)

 

Здесь сразу узнаёшь голос современника и — видишь изображаемое, в движении видишь. И, значит, можно говорить о кинематографичности показа, о деформации предмета, возникающей не самоцельно, не данью моде, но как результат потребности дать предмет во весь экран и, еще укрупнив, приблизить к самому лицу слушателя / читателя. Но ведь процитированным выше строкам предшествуют совсем иные:

 

...а я любил ее мужа…

Ведь когда-то давным-давно

я подарил ему запонки,

такие чудесные запонки…

 

И по этой рифме «запонки — запахи», по этому совмещению столь разномастного, соединению, при котором низкое (бытовое) переходит в высокое (надбытовое), — тоже узнаёшь современника.

Это для Морева обычно: Быт и Бытие — рядом, бок о бок; высокое не парит в пространстве, но либо вырастает из низкого (положительно заряженного), либо — с отвращением, с содроганием — отталкивается от него (заряженного отрицательно). Самим же стихам присутствие низкого, жизненного слоя сообщает добротную надежность, ту живую силу, только при наличии которой веришь самым высоким словам.

Контрастность — одно из коренных свойств поэзии Морева — проявляется на разных уровнях его стиха. Рассмотреть все — задача подробного исследования. Мы же остановимся лишь на некоторых.

На эмоциональном уровне для Морева характерен контраст умиротворен-ности, растворения в природе, в себе, тишайшего «любовного бормотания» («Спи, туман мой голубой, иволги за Волгой…» («Прощальное»)) и громких ораторских нот («Дайте тонким пальцам рояль, сильным пальцам дайте плуг…» («Месса»)). Часто контрастна, парадоксальна мысль в его стихах: «и присяганье клонит к отреченью» («Мне кажется, что я уснул давно…»), «Роза тонула в дерьме» («Уборная на полустанке»). На смысловом уровне типичны контрасты: пошлость — чистота, правда — ложь. Подобные категории обычно даны в противоборстве. Поэт, когда это ему было необходимо, не стеснялся называть вещи своими именами. Порой это шокировало. Многие в Ленинграде любили его стихи. Но иные слушатели спотыкались о неудобно резкие образы в «Есенистом», «Рыбьем глазе» и других стихотворениях, поверхностно видя здесь всего-навсего апологию пошлости, близоруко не замечая, что как раз против пошлости, против лжи и направлен жар этих стихов.

В сущности, вся поэзия Морева — это мечта о чистоте, стремление к правде — и поиски их. Напрягая голос порой до призыва, до лозунга (здесь очевидна его связь с Маяковским), поэт исходил из прекрасного, пусть и наив­ного убеждения, что главная цель поэзии — переделать мир. Недаром ему близок образ Дон Кихота, который хотя и потерпел сегодня поражение в своем стремлении докричаться до людей, донести до них Истину, но все равно не отступит: «завтра утром я лезу за доспехами на чердак» («Поиски», 1954).

Поиски — чистоты, правды, смысла существования и т. п. — нередко проходят в моревских стихах стадии размышления, отбора примет; эмоционально-смысловой кульминацией стихотворения становится мысль, сжатая до формулы,­ спрессованная до афоризма:

 

Как солнце возвращается к востоку,

все в мире возвращается к восторгу!

Как реки возвращаются к истоку,

все в мире возвращается к восторгу!

(«Предсмертное»)

 

Все сначала бывает тесным,

а потом простым и просторным.

(«Старуха»)

 

Человек — не грязный рубль разменных монет,

человек — не мешок морщин и сомнений.

Человек — это ярь, это солнечный свет…

Моцартиана»)

 

Правда — это не жертва!

Правда — это жатва!

(«Месса»)

 

Но громкие, ораторские ноты — лишь один из оттенков эмоционально богатой поэзии Морева. Удавались ему и стихи-исповеди, стихи-размышления — подчас неспокойные, взрывчатые, и пейзажные или любовные стихо­творения — негромкие, сосредоточенные на своем: поэт всегда предельно искренен, бесстрашно откровенен.

Мир его стихов широк. Это мир тесных коммунальных квартир, темных городских закоулков и вечерних улиц. Это и мир природы, погружаясь в которую поэт учился «просеивать от сора время» («Вглядись в лицо природы…»). Но это и мир войны с его обостренными контрастами («Гойя», «Месса», «Аве, Мария!»). И почти пасторальные сельские пейзажи с бредущим путником.

«Как дома» чувствует он себя в прошлом. Его историзм особого рода. Героев своих исторических стихов — Рембрандта, Моцарта, Бетховена — он дает в атмосфере их времени, но вместе с тем ощущает и живущими ныне: они ему человечески близки, он понимает и разделяет их заботы и тяготы, беседует с ними, спорит, советуется о своем, о том, что его мучит. При этом нет у него ни тени панибратства или, напротив, пиетета по отношению к ним. Но есть глубокое понимание. В стихах он может запросто зайти к Толстому или Чехову, так же запросто, как в конце 1950-х зашел в Переделкино к Пастернаку, просто чтобы потолковать о насущном. О насущном он и писал.

Разумеется, как всякий поэт, Морев хотел печататься. Но не посредством компромиссов, уступок требованиям печатных органов. Он не вуалирует мысль в стихах; недомолвки, фигуры умолчания, эзопов язык абсолютно не характерны для него. Его мужественные, мужские стихи всегда предельно откровенны.

Бесстрашиеодно из важнейших свойств всей поэзии Морева, от интимной лирики до стихов на социальные темы. Его любовные стихи — это не легкомысленные откровения Е. Евтушенко вроде «Постель была расстелена, /А ты была растеряна…», не занятная игривость А. Вознесенского типа «Шахуй, оторва попадучая…». Моревские стихотворения «Та — другая — не придет ко мне…», «Не так это было, как думают люди…», «Рыбий глаз», «Малина», «Прощальное» лишены ложностыдливых умолчаний — они погружены в реальность и в то же время говорят о высоком. Это лирическая исповедь, предельно искренняя, бесстрашно откровенная. Такие стихи противоречили «моральному кодексу строителя коммунизма» и, следовательно, не укладывались в рамки допустимого в советской печати.

Острейших вопросов, запрещенных к обсуждению, Морев касался в стихах социального плана. Вот их темы. «Гойя» — о пленных немцах, расстрелянных конвойными, чтобы не вести долго по морозу в тыл. «Песня о новобранцах» (другое название — «Старая солдатская песня») — о тупой армейской муштре. «Ближе к ночи распяли его…» — об антисемитизме, которого, как официально утверждалось, в СССР нет и быть не может. И, наконец, четырехстрочная «Россия», чеканная формула сталинской эпохи:

 

Сына взяли, и мать больная.

В комнате сумрачной — темно.

На улице праздник — Первое мая.

Вождем завесили ей окно.

 

Морев не ограничивался чтением подобных стихов в узком кругу, «на кухне», не прятал их в стол — напротив, «под настроение» озвучивал в любой аудитории.

Так, он дерзнул прочесть «Рыбий глаз» и «Есенистое» на общегородском поэтическом турнире, состоявшемся 17 февраля 1960 года во Дворце культуры им. Горького, где в переполненном зале выступили несколько десятков молодых ленинградских поэтов. Наряду с Иосифом Бродским он произвел тогда наиболее сильное впечатление на слушателей. Зато реакцией «ответственных лиц» было запрещение ему на два года (в действительности продлившееся гораздо дольше) публичных выступлений и публикации стихов.2

Это чтение долго не могли забыть в Ленинградском отделении Союза писателей. Год спустя, 26 января 1961 года, первый секретарь правления ленин­градской писательской организации Александр Прокофьев упомянул о нем в своем докладе на отчетно-выборном собрании: «В литобъединениях существуют подчас явления нежелательные и такие явления, которые способны вызвать у нас самый решительный протест. В ЛИТО „Нарвская застава“ на печально-памятном турнире учащийся школы живописи Морев выступил с такими заумными стихами, что, естественно, снискал себе дурную репутацию».3 Прокофьев здесь решительно все перепутал: во-первых, Морев уже лет десять как покинул СХШ; во-вторых, прочитанные им стихи не содержали ничего «заумного»; в-третьих, после турнира многие заинтересовались его стихами и они получили широкое хождение в самиздате. Но клеймо было поставлено, и поэту в течение длительного времени не удавалось опубликовать ни строчки.

 

Тематическая смелость органично сочетается у Морева с формальной. Существенное качество его стихов — на редкость богатая образность. Тропы у него разнообразны и, как правило, свежи, неожиданны, но при этом чрезвычайно точны, а стало быть, всегда работают на стихи, являясь важным составным элементом «взрывчатого вещества» стихов:

 

...и ползут тени,

длинные, как пустые товарные поезда.

(«Полустанок»)

 

...а мир в снегу был светлый и чистый —

блюдечко с лепестками лилий.

(«Снег»)

 

Метафоры то следуют непрерывным потоком, преобразуя каждая свой объект:

 

...он был бледен, как свадьба без гостей,

как сто чертей, я был отважен, вшив и нищ,

но скрестились на черном небе прожектора костей,

и череп луны повис над трубами пепелищ.

(«Месса»),

то — излюбленный прием Морева — образуют метафорический ряд, точнее, целая гроздь метафор вырастает из впечатлений от одного объекта, приобретающего при этом чрезвычайную многомерность:

 

Мой вещмешок был пуст иллюзиями,

и поэтому мне снился снег,

как манна небесная, белый,

как ломоть арбуза, душистый,

своим первозданием чистый.

(«Месса»)

 

Мастерство образного видения порой реализуется у него в развернутых метафорах, так что отдельные образы соединяются в цельную метафорическую картину:

 

И щука разинула рот до ушей,

увидев сквозь сон речной волны,

как сыпала вниз серебро пескарей

консервная банка луны.

(«Колыбельная»)

 

Однако рядом со стихами, насыщенными различными тропами, — и в этом также проявляется присущая Мореву контрастность, — стоят стихи автологические, где слово дано единственно в своем прямом, главном смысле, в голой сути:

 

На улицах я вижу подворотни,

где рядом с тумбами — жилых подвалов окна,

где в полдень тихо, сумрачно и дико,

где едоки картофель свой жуют.

(«У неба все цвета…»)

 

Чередование в одном стихотворении автологии и металогии нередко связано с упомянутым выше контрастом Быт — Бытие («Снег», «Старуха»).

Иногда автологичны целые стихотворения, и тогда их двигательной силой становится исключительно энергия мысли-чувства («Гойя», «Ближе к ночи распяли его…»).

Еще одно существенное свойство стихов Морева — обширный ритмический репертуар, большая ритмическая свобода. Это качество проступает еще отчетливее на фоне неуклонного обеднения ритмического репертуара нашей поэзии в тот период. Одними только четырех- и пятистопными ямбами создавалось ­(а нередко, можно сказать, изготовлялось) не менее половины, всего же классическими размерами — почти 90% печатной стихотворной продукции. (По подсчетам М. Л. Гаспарова, на долю канонических размеров в 1890—1935 годы приходилось 80,5% от общего количества стихов, на долю неканонических — 19,5%; в 1936—1968 годы — соответственно 87,0 и 13,0%.5 По моим подсчетам, процент стихов, написанных в 1950—1960-е неканоническими размерами, был еще меньше.) Я убежден, что упадок поэзии в послевоенные десятилетия отчасти и объясняется ослаблением внимания к ритму, безотчетным пользованием привычными ритмическими схемами. Безразличие же к одному элементу стиха не может не ослабить стихотворение в целом. Ведь ритм — содержателен. Замечательно точно сказал об этом Юрий Левитанский: «Ритм вообще полагаю основой, самою душою стиха. Перефразируя Флобера, можно было бы сказать: ритм — это человек. В нем, в ритме, и осуществляется, и живет поэтическая индивидуальность, неповторимость ее интонации, все ее модуляции и оттенки, ее речь живая, и голос, и жест».6

Я насчитал у Морева лишь три стихотворения, целиком выдержанных в правильном классическом размере. Чаще всего строка у него «дышит» — то сокращается, то удлиняется в зависимости от эмоционально-смысловой нагрузки. Здесь и вольный ямб, известный по крыловским басням, романтиче­ским элегиям и посланиям первой трети ХIХ века, ныне почти полностью вышедший из употребления; и разностопный хорей, тоже довольно редкий в наше время. Всего же на долю канонических размеров у Морева приходится треть стихотворений, остальные написаны неканоническими — дольником, акцентным стихом, верлибром. Разнообразие ритмического репертуара у Морева объясняется, несомненно, тонким ритмическим чутьем, природной музыкальностью поэта.

Музыка, живопись, проза — вот три основных помимо поэзии увлечения, которыми целиком была заполнена жизнь Морева. Глаз художника — живописца и графика, слух музыканта, слово прозаика — все это вошло в плоть и кровь моревского стиха, сформировало его оригинальность. Художник проявился в обостренном ощущении цвета, линии, в характере стихотворного образа, то живописно-красочного, то графически-четкого. Прозаик сказался во внимании к бытовому, разговорному слову, в сюжетности многих стихотворений. Музыкант — в чуткости к звуку, в инструментовке стихов, а также в глубоком ощущении ритма.

Морев и был музыкантом — правда, любителем; любил Баха, Моцарта, Бетховена, но также и джаз. Импровизировал в старинном стиле на своей старенькой фисгармонии, в джазовом — на гитаре. Прозой увлекся в начале 1960-х. Осталось более двадцати рассказов (пять из них были опубликованы при жизни автора7), повесть «Раненый и трус», роман «Костер и звезды».

И, наконец, он был профессиональным художником. Занимался живо­писью, графикой, поп-артом (кстати, в те годы у нас это было большой редкостью). Оформил несколько книг. Выполнял иллюстрации для журналов «Нева» и «Аврора». Выпустил серию открыток, посвященную поэтам Ленинграда в дни блокады. Участвовал в нескольких выставках, в том числе в выставке неофициальных художников во Дворце культуры «Невский» в 1975 году.8 В 1963-м состоялась однодневная выставка его картин в кафе «Улыбка», в 1980-м — вторая, уже посмертная, в редакции журнала «Аврора».

 

Александр Морев родился в Ленинграде и ребенком пережил блокаду. У него на глазах умерла мать. Вспоминать об этом времени ему было мучительно. Он посвятил блокаде лишь три стихотворения. Вот одно из них, короткое и сильное:

 

Я принял блокадной стужи холод,

я видел мертвый морга покой,

меня, как волка, воспитывал голод,

и смерть, как мать, звала за собой.

 

Несомненно, характер его поэзии зародился уже тогда.

 

Попытаюсь теперь хотя бы конспективно ответить на вопрос, каково место Морева в пестром поэтическом потоке начала 1960-х годов.

Отдельные черты сближают его прежде всего с Глебом Горбовским тех лет, с Евгением Рейном. Это общая для них работа с современным материалом, поиски поэзии в повседневном, ориентация на снижение поэтического языка. Но главное, что объединяет названных и других поэтов той поры, лежит глубже. Я говорю о самом составе поэтической атмосферы, о том воздухе, которым все они дышали и который естественно входил в строки, становился компонентом «материи стиха». Следствием нахождения в этой атмосфере оказывались и общие для них черты — все те признаки, по коим мы безошибочно определяем: это поэты шестидесятых. Но было в той атмосфере какое-то вещество, что ли, формировавшее многих из них в поэтов ярко оригинальных, — к упомянутым выше прибавьте Виктора Соснору, Александра Кушнера, Роальда Мандельштама, Раису Вдовину, Леонида Аронзона, Кари Унксову, Сергея Кулле, Дмитрия Бобышева, Владимира Уфлянда, Анри Волохонского, Иосифа Бродского… читатель, знакомый с поэзией тех лет, дополнит или сократит мой список, мне это неважно, ибо говорю здесь не только о степени таланта, но о бесспорной узнаваемости, о наличии своего лица. В этом смысле Морев — «одинокий бегун». Он сам определил свой путь и свободно шел по нему, никого не догоняя, никого не стремясь обойти.

В этом для меня заключено одно из привлекательных качеств поэзии той поры, в частности поэзии Морева, — в открытом ощущении жизни, самого себя, в свободе от поэтических школ, групповых вкусов, кружковых догм и шаблонов, в бескомпромиссности, установке «пахать по-черному», потребности говорить по-своему, по-новому. В этом — говорю, рискуя прослыть ретроградом, — для меня заключена сила поэзии «шестидесятников» в сравнении с поэзией следующих поколений, в которой, возможно, больший процент информации падает на единицу стиха, однако поэзия в целом как-то приутихла («тихая поэзия»?), стихи нередко превращаются в «тексты», где авторская характерность (характер автора) обнаруживается с трудом, ибо — часто нарочито — стирается, стих же заковывается в железные чувствонепробиваемые латы добротной выделки, а такие свойства, как, скажем, обнаженность высказывания, исповедальность, вдохновение почитаются неудобными, немодными, устарелыми, примитивными. Уверенной рукой, с холодной головой пишут нынче, мастерски сбивают строки — не «одинокие бегуны» уже, прорубавшие на ощупь свой путь, рискуя собой, но — участники групп, представители школ, поэтических дружных команд. Не все, конечно, но многие, очень многие.

 

Однако вернемся к Мореву. Оказавшийся итоговым машинописный сборник, им самим составленный, озаглавлен «Листы с пепелища. Стихи 1949—1967 гг.».9 Назван он так не случайно. В 1967 году Морев отдал в ленинград­ский альманах «День поэзии» несколько стихотворений. Были приняты «Месса» и «Он пришел с войны…». А потом, уже после подписания корректуры, кто-то из редакции ошеломил его известием о том, что стихи отклонены. И тогда поэт, которому к тому времени удалось опубликовать лишь два стихотворения10, в отчаянии уничтожил, сжег всё, что написал, — все свои стихи. В «День поэзии» отобранные стихотворения все же попали. «Листы с пепелища» появились десять лет спустя. Идея собрать эту книгу принадлежала большому другу Морева Вере Владимировне Рольник (1913—1981). Кандидат биологических наук, крупный ученый (автор фундаментальной монографии «Биология эмбрионального развития птиц», вышедшей впоследствии в английском переводе в США), она была человеком редкой доброты и отзывчивости. Вера Владимировна на протяжении многих лет помогала Мореву в работе и в жизни. Она сумела собрать у знакомых почти все, что сохранилось из написанного им. Стремясь вывести Морева из депрессии, засадила его за работу над сборником. Вместе они отобрали стихи и заново их отредактировали.

В последнее десятилетие жизни стихи почти не писались. Место их заняла проза.

Поэтическое наследие Морева очень невелико: известно немногим более ста его стихотворений. Зато у него на редкость велик процент настоящих — сильных, самобытных стихов. Может быть, автор подолгу вынашивал каждое стихотворение, может быть, уничтожал не удовлетворявшие его. Я не догадался спросить его об этом. А теперь уже не спросишь. Но так ли уж важно количество?!

 

Жизнь Александра Морева сложилась трагически. Стихи его никогда не лишены надежды. Но порой в них звучит мотив прощания — к примеру, в самой большой его вещи «Прощальное»:

 

Заклинаю, меня не забудь!

Этот воздух и шорох листьев — я!

Это солнце, к шторам приникшее, — я!

Эта слава, в шторме погибшая, — я!

Это слово, в штольне затихшее, — я!

 

Он покончил с собой, бросившись в вертикальную шахту на своем родном Васильевском острове. Перечитывая после его смерти «Листы с пепелища» и наткнувшись на эти строки, я был поражен: так задолго, так безошибочно предсказал он свою судьбу.

Последние две строки вырублены на надгробной плите, установленной на могиле Александра Морева на Южном кладбище Петербурга.

 

 

 

 


1 Примечательно, что это стихотворение было приписано Бродскому и опубликовано в его самиздатском Собрании сочинений 1972—1974 гг. (составитель В. Р. Марамзин).

2 Так, стихи Морева были исключены из сборника поэтов литобъединения «Нарвская застава» «Половодье» (Л.,1968), хотя он был членом этого ЛИТО более десяти лет.

3 ЦГАЛИ С.-Петербурга. Ф. З71, оп. 1, д. 673.

4 Очевидная аллюзия на «Едоков картофеля» Ван Гога, духовно близкого Мореву художника, столь же нищего, как и он.

5 М. Л. Гаспаров. Современный русский стих: Метрика и ритмика. М., 1974. С. 51.

6 Юрий Левитанский. «Четырехстопный ямб мне надоел…» // «Литературная газета», 1976, 1 декабря.

7 «Как мы ходили в церковь» // «Нева», 1967, № 10; «Узкие перчатки» // «Урал», 1968, № 1; «Русские бани» // «Простор», 1969, № 6; «Звезда», 1969, № 10; «Русские новости» (Париж), 1970, 27 февраля; «А помнишь, помнишь?..» // «Неман», 1970, № 8; «Бегом, бегом, вниз к реке» // Сб. «Точка опоры». Л., 1971. Рассказ «Узкие перчатки» неоднократно звучал по Ленинградскому радио в исполнении Игоря Горбачева.

8 Два выразительных коллажа, показанных им тогда («Железное равновесие» и «Железная необходимость»), были отмечены в печати в числе особо чуждых марксистско-ленинской эстетике, наиболее антихудожественных работ на этой выставке (В. Звонцов, народный художник РСФСР. Если тебе художник имя… Размышления после выставки // «Ленинградская правда», 1975, 16 октября).

9 Этому сборнику предшествовали две небольшие книжки, вышедшие в самиздате, — «Пуля» (составитель — автор. Л., 1962 <?>. 32 стихотворения) и «Сборник стихотворений» (составитель — А. Домашев. Л., 1971. 28 стихотворений).

10 «Тишина» — в многотиражке сельхозинститута «За сельскохозяйственные кадры» ­(г. Пушкин, начало 1960-х) и «В перчатках белых дождь…» в альманахе «Молодой Ленин­град» (Л., 1966).

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
ЗАО «Прессинформ»
pinform.ru
За рубежом подписку осуществляет АО «МК-Периодика»
periodicals.ru

Интернет-подписка на журнал "Звезда"
Интернет подписка
ВНИМАНИЕ!
Открыта льготная подписка на серию
"Государственные деятели России глазами современников"


28 июня
В редакции «Звезды» с участием Жоржа Нива презентация сборника «Окно из Европы - к 80-летию Жоржа Нива».
Вечер ведет Яков Гордин Вход свободный.
Начало в 18-30.
27 июня
В редакции журнала «Звезда» состоится презентация книги стихов Гоар Маркосян-Каспер «Родилась я черною пантерой»
Ведет: Калле Каспер
Вход свободный.
Начало в 18 ч.
25 мая
В музее Анны Ахматовой (Фонтанный дом) состоится презентация европейского номера журнала "Звезда".
Начало в 18:30.
Смотреть все новости


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Иосиф Бродский и Литва


Эта книга - дань уважения, любви и памяти. В ней собраны воспоминания доверительно близких Иосифу Бродскому людей его поколения. Он познакомился с ними в 1966 году в Литве и с первого дня общения все оставшиеся ему с той поры тридцать лет не ослаблял мгновенно возникших личных и творческих связей. Куда бы ни бросала поэта и его литвских друзей судьба, между Неманом и Невой ими было создано особое культурное пространство. На нем "провинция справляла торжество" освобождения от "обутых в кирзу" имперских догм и господствовала живая, не подверженная тлению человеческая речь. Она запечатлена на страницах этой книги, включающей в себя помимо мемуарных свидетельств статьи новых исследователей литовских реалий и символов в творениях самого поэта. Отныне они надолго вплетены в культурную историю Литвы. Книга иллюстрирована уникальными документами из архива Эльмиры и Рамунаса Катилюсов.
Цена: 600 руб.


Владимир Рецептер. Тайный знак. Книга стихов 2014-2015


Новая книга стихов известного поэта, прозаика, актера, режиссера, исследователя-пушкиниста Владимира Рецептера включает стихи, написанные в 2014-2015 гг. "...а протекшие, а кажется - пробежавшие годы, - писал Станислав Рассадин, - в Рецептере - как поэте - возросло нечто, перед чем робею, не решаясь рецензировать: только радостно удивляюсь..."
Цена: 100 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru


Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования