К 90-летию АЛЕКСАНДРА СОЛЖЕНИЦЫНА

 

Станислав Яржембовский

Пророк и его отечество

В русской литературе Солженицын занимает особое место, в некотором смысле его фигура ключевая: он замыкает определенную эпоху в истории русской литературы — эпоху, длившуюся примерно двести лет. В течение всего этого вре­мени литератор в России был больше, чем литератор, на него смотрели как на пророка и учителя жизни — литература считалась силой, активно действовавшей в жизни, способной и созидать и разрушать. Такого мнения придерживались и власти, и публика, и, что особенно удивительно, сами литераторы: В. В. Розанов, например, совершенно серьезно вменял в вину Гоголю, Толстому и Чехову разрушение общественных идеалов, обернувшееся для России катастрофой. Такое гипертрофированно серьезное отношение к литературе давно уже удивляет западных людей, они от всего этого избавились к началу стиля модерн, когда возник новый принцип — «писатель пописывает, читатель почитывает». У нас же литература, кажется, окончательно потеряла эту функцию совсем недавно, буквально на наших глазах. Солженицын, конечно, не последний литератор-моралист, не последний учитель жизни. Эта порода в принципе никогда не переведется. Но он, по-видимому, последний великий литератор-моралист, последний серьезный учитель жизни. Современная литература (имеется в виду литература как искусство, а не как чтиво) к жизни уже не имеет ни малейшего отношения, это просто литературная игра — хотя и священная, но игра, доступная в своих тонкостях лишь очень немногим избранным. Здесь, конечно, возможны весьма высокие достижения. Но своей общественной функции литература уже никогда себе не вернет. По той простой причине, что сами читатели потеряли первозданную невинность, перестали быть наивными, перестали веровать в идеалы.

Солженицын не просто завершает эту художественно-моралистическую традицию русской литературы XIX—XX веков, он как бы замыкает ее в кольцо. Через сто лет после герценовского «Былого и дум» Солженицын пишет «Бодался теленок с дубом». Обе эти вещи, по форме мемуарно-публицистические, по сути являются образцами настоящей художественной прозы. Удивителен не только солженицынский «Теленок», удивительна вообще почти вся его публицистика (если отвлечься от ее содержания) — как по драматизму сюжетной динамики, так и по языку. Солженицыну удалось вдохнуть в уже несколько приувядший ко второй половине XX века русский язык новую энергию, новую упругую сжатость и мощь. Солженицын захватывает, пленяет своей речью, даже когда не соглашаешься с ним по существу дела. Его язык — яркий, образный и в то же время необычайно точный — завораживает. Ведь писать одновременно и ярко и точно весьма трудно, литература по сути своей особа довольно-таки болтливая. Вообще говоря, человеческая речь и должна быть достаточно болтливой («избыточной» — по научной терминологии). Подсчитано, что при избыточности меньше тридцати процентов речь становится просто непонятной. Именно по­этому иногда так трудно понимать нынешних технарей: они говорят слишком четко, слишком рационально. По той же причине трудно понимать и писателей-«телеграфистов» 1920-х годов. Однако основная масса литераторов всегда страдала и до сих пор страдает противоположной болезнью — бессмысленной, чудовищной избыточностью. И вот на фоне такой водянистой, уныло-блеклой, тоскливо-бесцветной прозы язык Солженицына был воспринят как чудесное откровение. Иногда Солженицын балансирует на самой грани, так что даже порой хочется упрекнуть его в излишней стилизации, но в целом от его речи оставалось ощущение радостного изумления и благодарности за то, что он дал нам вживе ощутить силу нашего собственного языка. По упругой словесной мощи у него есть только один конкурент — Андрей Платонов, который, впрочем, в своих «Котловане» и «Чевенгуре» как по языку, так и по монументальности образов, остается никем не превзойденным. В одном Солженицын превзошел и Платонова и, наверное, всех остальных. Он тот редкий писатель, вершина творчества которого оказалась не в его художественных (нет подходящего русского слова, соответствующего английскому «fiction» и немецкому «Dichtung», означающим одновременно и художественное творение и вымысел) произведениях, а, как правило, в следующей за ними публицистике. Даже Льву Толстому это не удалось, хотя он и очень старался. Не удалось это и Достоевскому в его «Дневнике писателя», хотя он, похоже, старался не очень. Феномен Солженицына хорошо укладывается в культурологическую схему Шпенглера: на стадии упадка культуры центр тяжести творчества в литературе неизбежно перемещается в публицистику — точно так же, как, например, в музыке самоцелью в эту эпоху становится исполнительство, а не само музыкальное творчество. Солженицын — последний классический писатель земли русской, возможно, он уже стал родоначальником новой нашей литературы — именно публицистики как художественной литературы. Это первая его заслуга. Вторая его заслуга — как свидетеля эпохи.

Человеческая история создается, когда она осмысливается. Не изображается, а именно создается — из хаоса, из бесконечного разнообразия своих виртуальных структур. П­ка эпоха жива — она противоречива и непонятна. Лишь когда она приходит к своему концу, она может оказаться зафиксированной каким-нибудь свидетелем. Но для того чтобы эпоха оказалась явным образом включенной в содержание последующих эпох, она должна быть запечатленной достаточно талантливым, может быть, даже только гениальным свидетелем. Трудно убедить кого-то фактами, когда нет единства в том, что считать фактом, а что — вымыслом. Нужна эмоциональная основа для фактографического ряда, нужно суметь «заразить» читателя своим личным отношением к изображаемым событиям, сделать его своим единомышленником — только тогда он поверит тебе безоговорочно; только тогда факты из твоего ряда он будет считать настоящими фактами, а факты противоположного ряда — артефактами. Если такого гениального свидетеля не найдется, эпоха может просто кануть в небытие и оказаться безвозвратно утерянной. Такая ситуация показана, например, в романе Маркеса «Сто лет одиночества». И такое могло произойти реально и в отношении ГУЛАГа. Если бы не Солженицын, вполне могло бы случиться, что все наши знания об этом жутком архипелаге оказались бы разноголосицей «страшных» легенд. Свидетельств могло быть количесвенно очень много, но количество не переросло бы в качество, ибо каждое из них звучало бы весьма сомнительно — мало ли что понарасскажут люди, которым довелось хлебнуть лиха! Здоровый человеческий скептицизм и естественное отталкивание от всего страшного наверняка победили бы. Солженицын написал так, что все поверили сразу. А поверив ему, поверили и остальным многочисленным свидетелям. Когда мы, таясь ото всех, пугаясь каждого звонка в дверь, впервые читали эту книгу, нам казалось: если вот прямо сейчас ее прочтут все одновременно, то мгновенно рухнут устои нашей жизни и все сразу изменится. Невозможно было читать эту книгу и не плакать, она была как прикосновение к открытой ране, она была вулканом, который обжигал и испепелял. От таких книг меняется структура сознания, меняется сама душа.

И здесь вторая его великая заслуга смыкается с третьей — как учителя жизни. Он выдвинул лозунг «жить не по лжи», ставший для многих откровением. Все как-то привыкли жить по привычной лжи, принимать правила игры, навязанные властью, в качестве естест­венных и непреложных законов социального поведения. Разумеется, и до Солженицына все прекрасно видели окружавшую нас ложь, для этого не надо было большого ума, ложью было пропитано все вокруг. Но большинству все же казалось хорошим тоном оказывать этой лжи знаки внешнего уважения, одновременно с наслаждением показывая ей фигу в кармане. Власть об этом, конечно же, прекрасно знала, но на том этапе ее это вполне устраивало: все видели, что король гол, но поскольку никто не осмеливался об этом сказать вслух, то он был как бы и достаточно прилично одет. Своей собственной силы у власти уже не было, она держалась силой инерции — не самим даже страхом, а лишь инерцией страха. И призыв «жить не по лжи» в конце концов сработал. Солженицын преподал нам урок гражданского мужества, который был усвоен многими. Разумеется, не он один изменил наше сознание. Были и до него и одновременно с ним мужественные, героические личности. Но не было рядом с ним такого, кто был бы к тому же столь же талантлив. Ведь сама наша интеллектуальная элита была некогда покорена его литературным даром: не будь он столь талантлив, никто бы не воспринял его идей.

Однако как социальный пророк, обличающий пороки современного ему общества, и как социальный реформатор, предлагавший этому обществу пути обновления, Солженицын оказался фигурой весьма спорной. Дело в том, что он весь был обращен не в будущее, а в прошлое. Для него будущее было прошлым, восстановленным в своей первоначальной чистоте. Он был типичным реакционером, или, говоря современным языком, фундаменталистом, он категорически отказывался принимать реалии современности. Националистом — не вульгарно «дремучим», а идейным, отождествлявшим себя не с эмпирически существующей в данный момент нацией, а с нацией как идеей. Однако наций в своем первозданно чистом виде, по крайней мере в Европе, давно уже не существует. Высокое искусство было общим для всех европейцев уже в XVIII и XIX веках, а ныне и поп-искусство, то есть искусство для миллионов, стало тоже полностью интернациональным. Наука и техника были интернациональными с момента их появления, а сейчас таковой становится и экономика. Люди самой разной национальной принадлежности теряют свою исконную самобытность, обретая общий стиль повседневной жизни. Фактически, если нас что-то и выделяет из этой более или менее однородной смеси, так это только язык. Как проницательно заметил В. Гумбольдт, «настоящая родина — это язык». Все остальное у нас уже (увы) «общечеловеческое». Может быть, это и плохо, но такова неизбежная тенденция. Это стихия, с которой не по­споришь, потому что это стихия самой жизни. Язык же — последний рубеж нашей национальной идентичности, сдавать который нельзя, потому что за ним уже даже не «Москва», а пустота.

Своим творчеством Солженицын внес огромный вклад в защиту этого рубежа. Жаль только, что значительную часть своего дара он растратил на борьбу с ветряными мельницами. Тот, кто хочет противостоять природному процессу унификации, вынужден стать изоляционистом, пытающимся отгородиться от разлагающего влияния соседей по планете железным занавесом — для того чтобы остановить, по образному выражению Солженицына, «подтекающую снизу навозную жижу». Однако идея национальной изоляции в наше время совершенно утопична. Призыв к самососредоточению, к возврату к своим национальным корням, к своим утерянным культурным, экономическим, государственным, духовным и религиозным ценностям — ценой выпадения из общемирового экономического процесса — совершенно нереалистичен. Солженицын напрочь отказывался принять элементарно простой факт, который понятен, кажется, уже всем: для экономического подъема страны нужен не возврат к своим национальным корням, а решительная интеграция в мировой экономический процесс. Мировая экономика — это могучая волна, которая подхватывает и несет того, кто сумеет ее оседлать. Тот, кто барахтается на отшибе в одиночку, не имеет никаких шансов. Не изоляция в вымышленной утопии нам нужна, а интеграция в естественном порядке жизни. Иначе — пока мы будем собственным проселочным путем трястись в своей самодельной телеге жизни — настоящая жизнь, шурша колесами по главной магистрали мировой цивилизации, промчится мимо.

Идейный, сознательный националист всегда будет в своем мировоззрении манихейцем. Гностическая секта манихеев была в свое время уничтожена как организация, но ее идеология продолжает жить в сознании миллионов людей, никогда о манихействе и не слыхавших. Это люди, совершенно искреннее, глубоко внутренне убежденные, что добро и зло в мире четко разграничены друг от друга; что зло наряду с добром является активно действующей силой в мире и что оно сосредоточено в конкретных людях; что наряду с «империей добра» существует на свете «империя зла», а наряду с «хорошими» людьми существуют «плохие». Плохих же людей, как полагала девочка Настя из платоновского «Котлована», «надо всех убивать, потому что хороших очень мало». Манихей никогда не признает, что его идейный противник действует, исходя из благородных побуждений, он искренне убежден, что тот может действовать, исходя только из побуждений самых низменных. Всякий противник либо дурак, либо негодяй, поскольку благородство и искренность — прерогативы исключительно его, манихея. Солженицын был фанатично предан охватившей его идее, он не был способен даже на минуту хотя бы условно абстрагироваться, отвлечься от нее, чтобы трезво рассмотреть доводы оппонента. Он не был уравновешенным мудрецом, он был яростным бойцом. У него не было ни капли здорового прагматизма, он не считал окружавшую его реальность верховным судьей тех или иных воззрений. Такая твердость может вызвать уважение и даже восхищение, но реального толку от нее мало.

Героичность натуры Солженицына определила его мировоззрение «сильной личности». Это мировоззрение реформатора, «социального инженера», осознавше­го свое призвание дать верное направление той стихийной жизни, которая течет сама собою, бессмысленно и бестолково под его ногами. Может быть, главная опасность для социальной жизни состоит как раз в навязывании ей взглядов «великих людей». Благодетелей своих человечество должно страшиться больше, чем своих врагов. Как гласит китайская поговорка, «великий человек подобен стихийному бедствию». Китайской поговорке вторит русская, не менее глубокая: «На всякого мудреца довольно простоты». Солженицын, по образному выражению Александра Зиновьева, целился в советскую власть, а попадал все время в Россию. Помимо своей воли он в огромной степени способствовал созданию негативного образа России, навесив на Россию ярлык кровавой гэбэшной тирании, создав бренд «империя зла». Та беспощадная критика тоталитарной советской системы, посредством которой Солженицын хотел способствовать самоочищению страны, обернулась для России катастрофическим падением ее престижа на мировой арене — и эта мина замедленного действия сработала (точнее, была приведена в действие) именно тогда, когда Россия на самом деле стала становиться — впервые за всю свою историю — демократической страной. Более того, эта мина, может быть, еще и не взорвалась по-настоящему. По мере того как Россия постепенно поднимается из праха унижения 1990-х годов, все более усиливается западный хор негодования. Такой даже не критики, а просто-напросто оголтелого шельмования со стороны Запада Россия не удостаивалась ни в царское, ни в сталинское, ни в брежневское время. И это еще не предел: на наших глазах дело идет к тому, что, основываясь на совершенно бредовых оценках погибших в ГУЛАГе (с подачи Солженицына, вбившего в западное сознание совершенно фантастическую цифру: более шестидесяти миллионов), «демократический» Запад вот-вот официально объявит советский коммунизм большим злом, чем немецкий националсоциализм, — со всеми вытекающими отсюда последствиями.

За время своего вермонтского заточения Солженицын катастрофически отстал от российской жизни. Это стало очевидным уже из того, что, вернувшись на родину, он так и не нашел поддержки своим идеям ни в одной общественной группе. При этом он почти не скрывал, что и сам весьма недоволен своим народом, не сумевшим дорасти до его идей. Финал этого великого человека печален: своим монументальным историческим исследованием «Красное колесо» он хотел открыть глаза человечеству, однако к моменту своего завершения колесо это оказалось никому не нужным и, скорее всего, не нужно будет никогда. И не в силу тенденциозности или недостаточной научной строгости, а просто потому, что исследованная им эпоха никогда никому не преподаст никакого урока. История ничему не учит, потому что она никогда не повторяется, все ее зигзаги абсолютно непредсказуемы и неожиданны. Как говорил Марк Твен, «история не повторяется, в лучшем случае она рифмуется». При этом «исторический Стихотворец» невероятно изобретателен, и никогда не догадаешься заранее, с каким новым событием срифмуется то событие, которое только что произошло на наших глазах. Так что для прогностических целей история совершенно бесполезна.

Но даже потерпев фиаско в своем историческом исследовании, Солженицын успел сделать — и своим (пусть противоречивым) творчеством и своей (пусть противоречивой) жизнью — так много, что сам он навсегда останется частью нашей истории.

 

 

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Поскольку все типографии остановились на месяц, мы не имеем возможности вывезти уже готовый тираж № 3 и разослать его подписчикам. То же самое очевидно случится и с апрельским номером, который должен был печататься в эти дни. Пока что оба номера мы полностью вывешиваем на сайте «Звезды» и в ЖЗ. Как только типографии возобновят работу, мы вас оповестим. В любом случае все выпуски журнала за этот год будут подготовлены. Сейчас редакция работает над майским номером.
С надеждой на понимание
Редакция «Звезды»
Презентация новой книги Елены Дунаевской "Входной билет" переносится.
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.
Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru