ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

Лиля Панн

О боли Джованьоли,
или Высокая болезнь в легкой форме

В декабре 2002 года в Санкт-Петербурге сгорел старый кинотеатр «Спартак». Если ты — автор романа в стихах «Там на Неве дом» и вообще всю жизнь поешь песнь о доме в самых разных его воплощениях на жизненном пространстве, сможешь ли ты на исчезновение в огне одного из домов детства откликнуться по-спартански, т. е. промолчать или ограничиться скупыми, мужскими словами? Нет, будет «Сентиментальное прощание», стихи на случай; на несчастный случай — счастливые стихи:

 

Прощай, «Спартак», с батальным полотном
на входе, белоснежный хруст пломбира,
прощай навеки, в кассу полином
ветвящийся, — о, слякотно и сыро,

 

великолепно, молодо, легко, —
прощай, сеанс последний, столько боли
в прощании и так ты далеко,
что дальше только книга Джованьоли

 

 

Рифма «боли»—«Джованьоли» почему-то переводит в состояние блаженства. В чем секрет? Отдавая себе отчет в принципиальной недостижимости цели, попробуем поверить блаженство логикой. Во-первых, концовка «оли» создает певучее эхо — «как звук отдаленной свирели». (Вообще слово «боль» так ласкает ухо, что надрыв русского романса, может быть, обязан этой «боли» в той же степени, что и само ощущение.) Во-вторых, эта точная — старая по форме и новая по содержанию — рифма смыслообразующа: боль очередного прощания с детством (растянувшимся на всю поэзию Гандельсмана) «рифмуется» с когда-то так отзывавшейся в ребенке болью раба — телесной и душевной — одного из любимых книжных героев. Блаженная боль воспоминаний о детстве просто пирует в этой строфе. И далее, от строки к строке насыщаясь упоением победы поэтического слова над временем, выводит к исцеляющему юмору финала:

 

…с обложкою затертой, щит и меч,
о, полуголый воин мускулистый,
ты победил, украсив эту речь
собой и ленинградский воздух мглистый,

 

ты плыл пиратской шхуной между школ,
по третьему звонку на белом фоне,
мой Бог, Кавалерович Анджей шел,
и Федерико шел Антониони,1

 

билетика уже не раздобыть,
но всею синевой его с «контролем»
оторванным клянусь тебя любить,
всем выпитым в буфете алкоголем

 

клянусь тебя лелеять, дождик вкось
летит туда, где мостик капитанский
сиял под мачтой, о, не удалось —
прости, «Спартак», — проститься по-спартански.

 

Разумеется, не одна рифма-красавица «боли»—«Джованьоли», а весь характерно гандельсмановский единый неразрывный «полином» образных ассоциаций делает погоду в «Сентиментальном прощании». Но коль скоро последний сборник автора заявлен как «Новые рифмы»,2 поговорим о странностях рифмы — и новой, и старой. Сначала старой. Почему созвучия слов в конце строк стихотворения вызывают легкие уколы радости? Что мы — дети? Нет. Потому и неточные рифмы вполне устраивают (современного читателя, не говоря о поэте) — значит, не в одной фонетике дело. Но еще меньше объяснишь все эмоциональное воздействие рифмы семантикой: смыслообразующие рифмы редки, однако мы не печалимся. Лишь бы возникло эхо, пусть и сильно искаженное, едва слышное. Но откуда эта наша настроенность на эхо? Наверное, оттуда же, откуда вообще наша потребность в повторах. Повторение — мать учения, и что-то мы учим бессознательно, помимо осознанного осмысливания стихотворения. Любое познание волнует, и если увеличивает скорбь, то Екклезиаст же и перенес ее по ту сторону печали и радости.

Наука уверяет, что гармония — механизм, посредством которого работает инстинкт обучения.3  А если новейшая теория физики — теория струн — с необходимой строгостью докажет, что она действительно Теория Всего, на что она не без оснований претендует, то струнная природа Всего во Вселенной, возможно, и прольет свет — на молекулярном уровне — на эмоциональное воздействие рифмы. Струна в этой теории — первичное, элементарное творение. Наглядной аналогией могла бы быть скрипичная струна невообразимо малой величины, много меньше любой из открытых элементарных частиц, состоящих именно из струн. Вибрации струн, в зависимости от их частотных спектров, производят и материю, и энергию. Поэтическую, стало быть, в том числе! Эмоциональное воздействие рифм, не строго говоря, как-то связано с резонансом между струнами, производящими энергию чтения в читателе, и струнами стихотворения — вибрирующими, фонетиче­ски и семантически, строками. Поэзия своими струнами, как и Теория Всего, тоже хочет сказать все о мире. Шутка. Точнее, метафора.

Даже если рифма приходит с таким запозданием, что звучание начального слова уже затихло, пришедшее эхо все равно радует, еще сильнее радует: пришло-таки! Правда, заставляет тебя перечитать всю строфу — чтобы не только увидеть, но теперь и услышать созвучие.

Такую работу двойного (минимум) прочитывания заготовил для читателя автор «Новых рифм» в значительной порции стихов сборника. На перечитывание ради улавливания созвучия работает, надо сказать, не только новая рифма Гандельсмана, но и старая, но теперь настала очередь сказать о новой, о той, на которую патент Гандельсману критики выдали безоговорочно и с одобрением. Ниже эта рифма предстанет сначала в чистом виде:

 

В собственные ясли

тычься всем поvтом.

Смерть безобразна, если

будет ее не вспомнить потоvм.

 

Не «ясли»—«если», конечно, новая рифма: консонансную рифму можно найти и у Цветаевой. Новая гандельсмановская: «поvтом»—«потоvм». Полное эхо, только… зрительное, а не слуховое, поскольку сдвиг ударения во втором случае отменяет созвучие. Рифма ли это, однако? Такая рифма-обманка ломает регулярный размер, сбивает ритм, но вызывающее ее поведение не в сбое ритма (вот уж не вызов в наши дни!), а именно в «обмане» читателя, который «ждет уж рифмы „роза”». А дождется — рифмы концептуальной: так можно назвать ту рифму, где пластику звукосмысла сменяет обнажение приема. Или это мое лишенное музыкального слуха умозрение? А со стороны автора никакого «вызова» нет, и для него зрительное эхо переходит в слуховое, как в традиционной просодии, разве что с боvльшим запаздыванием? Поэту виднее, то есть — слышнее.

С псевдорифмой (псевдо — для ушей русской поэзии, в отличие от глаз англоязычной, где такая рифма давно уже популярна), или рифмой графической, зрительной Гандельсман экспериментировал уже в своем предыдущем сборнике «Тихое пальто», в «Новых рифмах» эксперимент идет полным ходом. Эхо человеку необходимо в разных видах, включая стихотворчество как таковое — пока неотмерший ритуал культуры, который и есть культурное эхо. Так или иначе, сборник «Новые рифмы» демонстрирует весь наличный современный арсенал рифмовки — слуховой и зрительной.

Мастером рифмовки октав Гандельсман предстает в пространном стихотворении «Полиграфмаш» — можно сказать, интонационном антиподе летящего «Спартака»:

 

Завод «Полиграфмаш», циклопий
твой страшный, полифем, твой глаз
горит, твой циферблат средь копей
горит зимы.
Я в проходной, я предъявляю пропуск
и, через турникет валясь,
вдыхаю ночь и гарь — бедро, лязг, —
валясь впотьмы.

 

Вот сумрачный народ тулупий
со мной бок о бок, маслянист
растоптанный поодаль вкупе
с тавотом снег,
цехов сцепления и вагонеток,
лежит сталелитейный лист,
и синим сварка взглядом — огнь, ток, —
окинет брег.

 

И еще три октавы с все усиливающимся лязгом пишут отчет сменного инженера о работе на заводе (какому начальнику? богу деталей!). На заводе ли только? Индустриальный пейзаж, где проглянет Остров циклопов (промышленное, оказывается, имя) с начальником Полифемом, не только с завода списан, но и заводом написан — грохотом станков, выпускающих полиграфическое (!) оборудование, воем заводской трубы и пр. Октавы лязгают вторыми, третьими смыслами, складываясь в портрет Полифема-Человекоубийцы. Уведя за собой «стихов стада», инженер начинает свою одиссею Поэта. Поэт есть «Никто» и для животных-«скифов», и для машин. Он — человек.

Запаздывающее эхо рифмы периодически работает на Поэта в его техногенном бунте, сбивая механический ритм завода (вопреки ожиданию 2-я строка рифмуется не с 4-й, а с 6-й, 4-я — с 8-й). Среди обычных рифм видим нашу новую знакомую — графическую рифму «вагонеток»—«огнь, ток»: в первом случае «ток» безударен, во втором — ударен, так что строки рифмуются лишь зрительно, не фонетически. Здесь присутствие графической рифмы не «концептуально», как, в случае «поvтом»—«потоvм», на мой взгляд и слух, а органично, здесь нет очевидной игры слов, а есть «ток» слова! Впрочем, пора остановиться, поскольку поверять алгеброй гармонию еще более безнадежно, чем логикой — блаженство. Во искупление греха «поверки» и с целью смены ракурса на новизну рифм привожу без комментариев коротенькое стихотворение «Ходасевич»:

 

Пластинки шипящие грани,

прохлада простынки льняной.

Что счастье? Крюшон после бани,

малиновый и ледяной.

 

Которой еще там — концертной? —

прохлады тебе пожелать?

Немного бы славы посмертной

при жизни — да и наплевать.

 

Подозревая, что названием «Новые рифмы» автор обозначил просто новые стихи, я отмечу такую их новизну, как юмористическую насыщенность. Правда, новость здесь скорее о количестве, нежели о качестве, поскольку комического Гандельсман не чурался всегда. Да и с какой стати чураться, раз его поэтический дар включал в себя дар «остроумия великих чувств» (определение Достоевским юмора, в целом суженное, попадает под данный случай). Высокий юмор, в отличие от иронии, делает человека хозяином жизни, ирония же оставляет гостем. Юмор расцветает в положении самостояния, независимости от жизненной суеты. Что и происходит с поэзией Гандельсмана (к примеру, в его «Ходасевиче»). Она все чаще впадает в «ересь» если не простоты, то легкости.

При том, что в сборнике представлены стихи поэтики столь инновационной, «трудной», чтобы пройти в финал авангардной премии Андрея Белого (2003 г.)
в «Новых рифмах» наличествует и высокая болезнь в легкой форме. Напомню, что диагноз «высокой болезни» Пастернак дал лирике. Игру слов в моем определении не поймите превратно: «форма» — это стиховая форма, а не степень заболевания.

К полюсу легкости тяготеет меньшая часть стихотворений «Новых рифм», но поэтический заряд этого полюса столь весом, что заметно сказывается на силовом поле книги. Этот жанр у Гандельсмана чаще всего персонажен и сюжетен. «Сентиментальное прощание» — cтихи на случай, легковесны (если мерить по установленной Гандельсманом для себя планке объемности, многозначности слова), но ведь и высоки в чувстве (в любви к Спартаку поэт клянется вознесенной до небес «синевой» билета в кино!). Лирокомический «Театр», где осовремененное когда-то Товстоноговым, знаменитое «Горе от ума» с Юрским, Дорониной и другими звездами-шестидесятниками «осовременивается» еще раз — режиссурой памяти поэта, вполне оставаясь в жанре «бессмертной комедии». Более лиричен комиче­ский «Гольдберг. Вариации» — вариации на тему дяди («мой дядя самых честных правил» — не столько предок Гольдберга, сколько еще одна рифма, семантическая). Пространный цикл из пяти стихотворений вспоминает о той поре, когда дядя был молод, а лирический герой мал. Эти вариации на тему скромного счастья пятидесятых годов прошлого столетия сменяются то едкими, то нежными вариациями на писательские темы: «Из Набокова», «Ходасевич», «Заболоцкий в овощном магазине». А русско-литературно-девятнадцативековый по словесной фактуре, гротесковый групповой портрет «Обход» дарит радость узнавания непреходящих родных осин вообще и достоевских «бесов» в частности:

 

Здесь Болдесовы, любят трепеща-с

средь нестерпимой ненависти-с, ручку

прыг-прыг, ловчее, вишь ты, сбились в кучку,

невемо, что приспичило сейчас, —

вчера весь вечер трогали получку.

 

Легкость, повторю, не простота вещи. Так, легок и не прост вакхический «Романс» Гандельсмана:

 

Ах, как уютно,
ах, как спиваться уютно.
Тихо спиваться, совсем без скандала.
Нет, не прилюдно,
нет, ни за что не прилюдно.
Истина, вот я! Что, милая, не ожидала?

 

Эта «милая», которая, признаюсь, особенно мила мне, не иначе как новая «рифма» к… ну, например, блоковской «Незнакомке». Разве это не ответ через сто лет событульнику (разве не опьянение невыразимостью истины есть поэзия?) на его отчаянное «Ты, право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине!»? Вот как «всей души» другого поэта «излучины пронзило терпкое вино»:

 

Ах, покосится,
 ах, этот мир покосится.
Что там синеет, окно наряжая?
 Что-то из ситца,
 что-то такое из ситца.

Небо — от Бога. Я вместе их воображаю <…>.

 

Взоры возвысьте,
 до небыванья возвысьте!
Легкие, мы забрели в эти выси
 не из корысти,
 как птичьи не из корысти

тельца пульсируют, птичьи, и рыбьи, и лисьи.

 

Во славу высокой легкости при ближайшем рассмотрении поется этот романс. При этом истина из вина извлекается трудная — на трезвый язык ее не переведешь, но, кажется, в финале огненный напиток несет откровение о смерти как счастье:

 

Ах, виноградник,

Зрей, мой лиса-виноградник!

Ведь тяжелит только то, что порочно.

Огненный ратник,

целься в счастливого, ратник,

в легкого целься, без устали, ласково, точно.

 

В давних стихах, обращенных к Льву Дановскому, Гандельсман поднял тост «за «Вакхической песни» просветительский жест», бесспорно «рифмовавшийся» с пушкинским «солнцем бессмертным ума». Экстатическая мысль о смерти как счастье, видно, для этого поэта не пустая. Экстатическая и зрелая. Веселая наука поэта в том, чтобы соединять несоединимое — смерть и счастье — и делать это шутя-играючи.

Я всегда жду от Гандельсмана новых стихов на старую тему, на его старую тему — ту, в поэтизации которой ему нет равных: стихи-воспоминания о детстве. Именно этот поэт родил нового героя поэзии — ребенка. До него ребенок во взрослой поэзии появлялся лишь ненароком. Текущее лирическое «я» Гандельсмана всегда находится в поисках утраченного ребенка в себе. Ищи не женщину, а ребенка в стихах этого поэта. Для него ребенок не возраст, а вечность. В сборнике Гандельсмана «Эдип», где тема детства доминирует, одна из реконструкций дет­ского бытия заканчивается аллюзией к мифу об Эдипе: «Но Эдип еще ребенок. Царь». Никакого фрейдизма, просто царь Эдип — царь именно тогда, когда он как раз не царь, а ребенок, когда ему принадлежит совсем другое царство, нежели то, что он унаследует, взойдя на престол. Вот как сам поэт говорил о ребенке и поэзии в литературной передаче на радио «Свобода»:

«Ребенок — царь, потому что не раздвоен. Нельзя даже сказать, что ребенку принадлежит весь мир. Он сам — весь мир. Он, как миф, вне времени, он сплошная ясность, даже если задает вопросы. А взрослое существование есть привнесение в мир нашего непонимания этого мира. И Эдип — человек, проходящий свой путь от блаженного незнания к тому кошмару, который и есть взрослое существование. Но если мы одержимы своим призванием, я имею в виду призвание «быть человеком» — а это значит уже на сознательном уровне восстановить свое бытие, — то мы, как Эдип, должны пройти этот путь до конца, то есть прозреть вопреки слепоте. Ребенку дано. А мы, как это ни пародоксально звучит, должны завоевать то, что нам дано. Стихи — это один из инструментов для восстановления своего бытия в мире».

Ребенок-царь Гандельсмана воскресает в его стихах, естественно, в плотном космосе семьи и школы. В семье — тем более в школе — не без урода, и этот поэт — тот «урод» (см. ниже стихотворение «Мать жарит яичницу»), что переселил семью и школу на этаж взрослой во всех смыслах поэзии и в каждой новой книге одаряет нас непостижимой легкостью воскрешения. Порой — вальсовой, если вообразить вальс восходящий, вальс, возносящий поэта, кружение жизни не по кругу, а по спирали, как это происходит, к примеру, в стихотворении «Вечер» из новой книги Гандельсмана «Школьный вальс»5: «Со мною Леночка Егорова, / прекрасна и мгновенна плоть, / есть с чем расстаться мне, до скорого, / я говорю тебе, Господь…»

«Новые рифмы» могут означать еще и новые образы, «рифмующиеся» с уже созданными. Такая семантическая «рифма», образ повторяющийся, но всегда другой, — одна из струн (в смысле вышеупомянутой Теории Всего) космоса Гандельсмана — мать:

 

Мать жарит яичницу
на кухне. Подъем.
Лицо твое тычется
в подушку. Всплакнем.

 

Всплакнем, моя мамочка.
Зима и завод.
У жизни есть лямочка.
В семье есть урод.

 

То лампы неоновой
расплыв на снегу,
то шубы мутоновой
забыть не могу.

 

Фреза это вертится,
с тех пор и не сплю,
цеха это светятся,
с тех пор и люблю,

 

когда обесточено
и спяще жилье.
К чему приурочено
рожденье мое?

 

Всплакнем, моя мамочка.
В часах есть завод.
У щечки есть ямочка.
«На выход!», зовет.

 

Прижмись, что ли, к инею
на черном стекле.
Мать гнет свою линию,
покоясь в земле.

 

 

 

 

1 Напомним все-таки читателям, что это игра: есть Анджей Вайда, Ежи Кавалерович, Федерико Феллини и Микеланджело Антониони.

2 В. Гандельсман. Новые рифмы: Стихотворения. СПб.: «Пушкинский фонд», 2003.

3 Леонид Перловский. Красота и математический интеллект. // Звезда, 2000, № 9.

4 Кобрин (сетевой альманах «TextОnly», № 9), Служевская («Звезда», 2001, № 7), Губайловский («Русский журнал» от 20.11.2003).

5 Фрагменты еще не изданной книги напечатаны в «Звезде» (2004, № 3).

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Поскольку все типографии остановились на месяц, мы не имеем возможности вывезти уже готовый тираж № 3 и разослать его подписчикам. То же самое очевидно случится и с апрельским номером, который должен был печататься в эти дни. Пока что оба номера мы полностью вывешиваем на сайте «Звезды» и в ЖЗ. Как только типографии возобновят работу, мы вас оповестим. В любом случае все выпуски журнала за этот год будут подготовлены. Сейчас редакция работает над майским номером.
С надеждой на понимание
Редакция «Звезды»
Презентация новой книги Елены Дунаевской "Входной билет" переносится.
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.
Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru